Eurowine

НАРКОТИКИ. ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ НАРКОТИКОВ. В ПОИСКАХ ЗАБВЕНИЯ

Источник: narkotiki.name

Наркотики. "Искусственный рай"? Так говорил о наркотиках Де Куинси, так считали Бодлер, Верлен, Эдгар По... Идеальное средство "расширения сознания"? На этом стояли Карлос Кастанеда, Тимоти Лири, культура битников и хиппи... Кайф "продвинутых" людей? Так полагали рок-музыканты - от Сида Вишеса до Курта Кобейна... Практически все они умерли именно от наркотиков - или "под наркотиками". Перед вами - книга о наркотиках. Об истории их употребления. О том, как именно они изменяют организм человека. Об их многочисленных разновидностях - от самых "легких" до самых "тяжелых". И еще о многом другом...

wine_592.jpg

История – один из наиболее опасных вымыслов человеческого ума. Ее свойства хорошо известны. Она заставляет людей мечтать, опьяняет их, порождает ложные воспоминания, меняет привычки, не дает затянуться старым ранам, мучает в свободное время, вызывает манию величия или манию преследования и вызывает у народов чувство стыда, гордости, нетерпимости и тщеславия.

История может оправдать все, что угодно. Она абсолютно ничему не учит, поскольку хранит любые примеры. Поль Валери. «Взгляд на реальный мир».

Скрытые миры не дают покоя нашему воображению. Преступный мир, андеграунд, полусветское общество (отчасти занятое представителями светского круга в обличье мистера Хайда). Мир богов, Шангри-ла, Срединный мир, Зазеркалье.

Мафия, правящая верхушка, Система, великий заговор левых сил, великий заговор правых сил. Из этих пяти, на первый взгляд нормальных, уважаемых граждан, один – безжалостный убийца, который распотрошил сэра Тоби инкрустированным яванским ножом для бумаг! – И сразу все пятеро становятся чрезвычайно интересными самой своей незаинтересованностью. Майкл Фрейн. «Построения».

Необходимость сбиться с пути, быть уничтоженным – это исключительно личная, давняя, неистовая и не дающая покоя истина, не имеющая ничего общего с тем, что мы называем реальностью. Жорж Батай. «Виновные».

ПРОЛОГ КО ВСЕМИРНОЙ ИСТОРИИ НАРКОТИКОВ

"Желание принимать лекарства, - вероятно, самая характерная черта, которая отличает человека от животного". Сэр Уильям Ослер

"Любой вид зависимости плох, будь то зависимость от алкоголя, наркотиков или идеализма". Карл Юнг

«Мицубиси», «агенты 007», «Калифорнийские рассветы», M&M, «ревень с кремом», «снежки», «голубые бабочки», «макдональды», «уравнители», «трилистники», «лебеди», «любящие сердечки», «решетки», «розовые слоны» – все это названия «экстази» - наркотика, продающегося на черном рынке Британии в начале XXI века. Ингредиенты крохотных таблеток меняются в зависимости от цвета, размера и выбитого на них рисунка. Это разнообразие явно демонстрирует мощь наркобизнеса и стремительное развитие рынка.

Согласно последним оценкам ООН, незаконный международный оборот наркотиков ежегодно приносит 400 миллиардов долларов. Эта цифра составляет 8 процентов от объема всей международной торговли. Примерно такой же доход дает туризм и нефтяная промышленность. И тем не менее, многие вещества в этом незаконном бизнесе тысячелетиями использовались для снятия боли, облегчения душевных страданий и просто для удовольствия. В этой книге рассматривается вопрос, каким образом легальные лекарственные средства стали товаром в самом прибыльном нелегальном бизнесе.

Интоксикация не является необычным состоянием или отклонением от нормы. Абсолютная трезвость не представляет собой естественное или первоначальное состояние человека. Наркотики глотают, курят, вводят с помощью инъекций или вдыхают. Хотя политики иногда говорят о наркотиках, а журналисты пишут о них, как о чем-то едином целом, наркотические средства делятся на различные категории, и каждая воздействует на человека по-своему.

Наркотики снимают боль, вызывают эйфорию и приводят к физической зависимости. Самые известные – это опиум, морфин, героин и кодеин. Снотворные препараты вызывают сон и заторможенность. К ним относятся хлорал, сульфонал, барбитураты и бензодиазепины. Следствием их применения могут стать привыкание побочные эффекты. Такие же нежелательные эффекты имеют транквилизаторы, призванные снимать состояния тревоги без снотворного воздействия. Стимуляторы оказывают возбуждающее действие и повышают умственную и физическую энергию, но вызывают привыкание и могут привести к психическому расстройству. Самыми сильнодействующими стимуляторами являются кокаин и амфетамины, к этой же группе относятся кофеин, табак, бетель, чай, кофе, какао и прочие.

Опьяняющие препараты являются продуктом химического синтеза и включают алкоголь, хлороформ, эфир, бензин, растворители и другие летучие вещества. Галлюциногены вызывают сложные изменения визуального, слухового, обонятельного и тактильного восприятия и могут стать причиной острого психического расстройства. Наиболее распространенный галлюциноген – марихуана. Остальные включают ЛСД (LSD), мескалин, некоторые виды грибов, белену и белладонну. Ученые начали понимать механизмы воздействия этих веществ лишь в течение последних трех десятилетий. Человеческий мозг передает импульсы электрической активности по нервным волокнам, соединяющим одну нервную клетку (нейрон) с другой. Нейроны являются источником нервной активности мозга. В процессе передачи сигнала от клетки к клетке участвуют нейромедиаторы - химические вещества (посредники), которые возбуждают или подавляют импульсы нервных клеток. Эти вещества распознаются специальными рецепторами – особого рода протеинами, расположенными в мембранах клеток, на которые подается сигнал. Таким образом высвобождаются крохотные порции химических агентов. Серотонин, например, вызывает чувство удовлетворения, допамин – удовольствие. Эти вещества, вместе с норадреналином, являются критически важными нейромедиаторами в том, что касается действия наркотиков. Кокаин и амфетамины, например, приносят удовольствие, потому что после их приема выделяются норадреналин и допамин. Морфин воздействует на три разных рецептора, которые называют опиатными рецепторами, открытых учеными лишь в 1970-х годах. В том же десятилетии обнаружили группу нейромедиаторов с общим названием эндорфины, которые функционируют как опиатные рецепторы и блокируют физическую и душевную боль.

Дать оценку приведенным выше фактам легко, но гораздо труднее классифицировать ощущения, возникающие после приема наркотиков. Они варьируются от восторженного смеха или безразличия до глубочайшей депрессии, жажды насилия или смерти. К наркотикам часто прибегают уставшие, разочаровавшиеся или озлобленные люди, то есть, наркотики являются одним из факторов, которые влияют на настроение и формируют потребности человека. Люди используют их, чтобы уйти от жестокой действительности, смягчить чувство вины или тревоги либо чтобы просто досадить окружающим. Опиаты дают возможность открыть в себе новое богоподобное, безжалостное существо, они предназначены для тех, кто воспринимает жизнь как беспощадного противника. Они создают иллюзию контроля над собой и внешним миром, но в действительности разрушают личность. Наркотики в целом – стимуляторы, галлюциногены, транквилизаторы и обезболивающие средства – могут вызвать любое проявление чувств: жажду любви и жажду смерти, желание созидать и желание разрушать, приток внешней энергии и внутренний взрыв, поиски своего предназначения, несмотря на сознательное саморазрушение и отсутствие будущего у принимающего их человека. Наркотики полны головокружительных несоответствий и противоречий. Они иллюстрируют изречение датского физика Нильса Бора (1885-1962) о том, что истину можно узнать по ее противоположности, которая также является истиной – в отличие от банальности, чьей противоположностью является абсурд. Любое вещество, которое приносит пользу, может нанести и вред.

«Подсесть на наркоту» может означать извращение потребностей, низость желаний, уход от действительности или поиски трансцендентных видений и мистического опыта. Наркоманы зашифровывают свою речь и придумывают собственную сказочную мифологию. Наркоманию можно считать поисками утопического образа жизни и неизбежной дорогой к этическому опустошению. Для некоторых наркоманов токсические побочные эффекты становятся игрой в «русскую рулетку». Многих берут под наблюдение, они подвергаются остракизму как члены опасной социальной прослойки. Однако другим (рок-звездам, известным моделям или поэтам) позволяют войти в элиту общества.

Эта книга посвящена истории наркомании, и, следовательно, истории эмоциональных крайностей. Она охватывает пять веков и рассказывает о наркозависимости и наркоманах: монархах, премьер-министрах, великих писателях и композиторах, раненых солдатах, перегруженных работой врачах, измученных рабочих, наделенных властью бизнесменах, проститутках, поп-звездах, убогих неудачниках, подверженных стрессам подростках, жертвах городских трущоб и счастливых молодых гуляках. В последующих главах описываются города и пригороды США, Лондона, Парижа, а также сельские области почти всей планеты, в частности, Южной Америки, Восточной Европы, Северо-Западной Африки и Юго-Восточной Азии. Хотя книга, в первую очередь, рассказывает об истории людей и географических местностей, в ней также приводится анализ одной ошибочной идеи: запрета наркотиков.

В книге объясняется, как политика запретов превратила торговлю законными, пусть и опасными лекарственными средствами в самый прибыльный в мире и наиболее организованный нелегальный рынок. По своей сути запрет наркотиков был методом неофициальной американской культурной колонизации. В 1875 году городские власти Сан-Франциско ответили запретными мерами на приток молодежи в курильни опиума, завсегдатаями которых были китайские рабочие и преступные элементы. Другие города и штаты западной части США ввели законы, запрещающие курильни опиума, в период 1876-1890 годов. Эти законы, не только не стремились регулировать оборот наркотических веществ, но и впервые в истории превратили наркоманов в преступников. В 1890-х годах в американских городах нелегальное курение опиума изгоями общества и несовершеннолетними бунтарями сменилось незаконным употреблением кокаина. Поскольку кокаин использовали преступники и правонарушители-подростки, снимавшие стресс взросления, общество стало воспринимать наркоманию не как проявление эксцентричности, а как особый порок, присущий нарушителям социальных норм. Закон о запрете опиума 1909 года в США способствовал переходу наркоманов от менее вредного курения опиума к использованию героина, который разрушал личность человека. Закон Гаррисона о наркотиках, принятый в 1914 году, стал основой для запрета наркотических веществ во всем Западном мире. К началу 1920-х годов концепция наркозависимости стала видоизменяться: до этого считали, что жертвы наркомании – это выходцы из среднего класса, случайно привыкшие к наркотикам в результате их медицинского применения. Теперь же в наркомане видели преступника с анормальным поведением, который использует наркотики (или стимуляторы) исключительно ради удовольствия. Политика Федерального бюро по борьбе с наркотиками (FBN) способствовала росту криминального мира и его субкультуры. После отмены сухого закона преступникам дали новый товар для торговли на черном рынке. Невзирая на то, что некоторые люди, употреблявшие наркотики, могли контролировать свою зависимость, сохраняя семью и хорошо оплачиваемую работу, политические ортодоксы официальной Америки навязывали всем наркоманам роль деградирующих и умирающих существ. Эту роль требовало общественное мнение страны. Порожденная Законом Гаррисона политика и отношение к наркомании были жестокими и чрезвычайно непродуктивными.

Начиная с 1909 года, Соединенные Штаты объявили себя лидером в глобальной войне с наркотиками. Их карательное законодательство послужило основой для международных соглашений о контроле над наркотиками. Запретительная политика США выросла во всемирную войну с наркотиками, которую с 1969 года связывают с администрацией президента Никсона, Рейгана и Джорджа Буша-старшего. Американский подход можно кратко охарактеризовать как требующий безусловной капитуляции наркодельцов, крупных и мелких торговцев и наркоманов. Но капитуляции не произошло. Политика Соединенных Штатов не оправдала себя вчера и не оправдывает себя и по сей день. Несмотря на неудачу, Администрация по контролю за применением законов о наркотиках США (DEA) убедила правительства всего мира, что обладает непревзойденным опытом в борьбе с наркотиками. Сменяющие друг друга администрации президентов США склоняли европейские государства к принятию своей тактики и навязали ее странам Третьего мира.

До 1914 года Фармацевтические законы Британии регулировали, но не запрещали поставку наркотиков. Когда началась битва за Фландрию, представительницы высшего общества вкладывали по полграна (0,03 г) морфина в платки и книги, которые они отправляли солдатам на фронт. В прейскурантах универсальных магазинов все еще встречались пастилки морфина и героина. Если не брать во внимание чрезвычайные законы военного времени, британское уголовное законодательство выступило против незаконного хранения наркотиков в 1920 году, а проблемы с модой на наркотики начались примерно с 1950 года. Наиболее критические моменты в британской истории наркомании относятся к периодам, когда страна в середине 1960-х и в начале 1980-х годов совершенно некстати приняла американскую карательную стратегию. Хулиганствующая и бунтарская молодежь, бездумно перенявшая выходки американских юнцов, в эти периоды имела второстепенное значение.

НАРКОТИКИ И СОВРЕМЕННОЕ ОБЩЕСТВО:

• В отчете Программы ООН по контролю за наркотиками говорится, что в 1996 году марихуану курили 141 миллион человек (примерно 3 процента всего населения планеты). Тридцать миллионов употребляли амфетамины, тринадцать миллионов – кокаин и 8 миллионов – героин.

• Мировое производство опиума возросло втрое, а сбор листьев коки удвоился.

• Было перехвачено 10-15 процентов контрабанды героина и 30 процентов – кокаина. Размер прибыли крупных наркоторговцев составил 300 процентов. Чтобы нанести им ущерб, необходимо перехватывать, по крайней мере, 75 процентов незаконного оборота наркотиков.

• В 2000 году килограмм героина в Пакистане стоил в среднем 2 720 долларов США. Тот же килограмм в Соединенных Штатах можно было продать примерно за 129 380 долларов.

• Килограмм кокаиновой пасты в Колумбии стоит в среднем 950 долларов. По ценам 1997 года в США его можно было продать почти за 25 тысяч долларов, а цена у мелких торговцев составляла от 20 до 90 долларов за грамм.

• В 1999 году в отчете ООН говорилось, что за прошедшее десятилетие цены на кокаин и героин в Западной Европе (с учетом инфляции) упали соответственно на 45 и 60 процентов. В США цены снизились на 50 процентов на кокаин и на 70 процентов – на героин.

• В конце ХХ века арест и заключение под стражу нарушителей законов о наркотиках обходились США в 8,6 миллиарда долларов в год.

• Несмотря на то, что федеральные расходы на борьбу с незаконным оборотом наркотиков в Соединенных Штатах возросли с 1,65 млрд. долларов в 1982 году до 17,7 млрд. в 1999 году, более половины американских подростков в средней школе пробовали тот или иной наркотик.

• В 1999 году количество наркоманов в США составляло, по официальным оценкам, 14,8 млн. человек. Самое большое число применявших наркотики людей насчитывалось в 1979 году – 25,4 млн.

• В 1999 году в США 10,9 процентов подростков в возрасте от 12 до 17 лет в течение предыдущего месяца употребляли наркотики. Самым высоким этот процент был в 1979 году - 16,3 процента.

• В 1999 году примерно 208 тысяч американцев использовали героин – втрое больше, чем в 1993 году. В среднем по статистике этот наркотик впервые пробовали в возрасте 21 года.

• В 1998 году в США число наркоманов, употреблявших летучие наркотические вещества (ингалянты), увеличилось примерно на 991 тысячу человек и составило 154 процента по сравнению с 1990 годом. Из них 62 процента находились в возрасте от 12 до 17 лет.

• По меньшей мере, 45 млн. европейцев (18 процентов из них – в возрасте от 15 до 64 лет) хотя бы однажды пробовали марихуану. Пятнадцать миллионов курили ее в предыдущие двенадцать месяцев.

• В Европейском сообществе до 5 процентов населения в возрасте от 16 до 34 лет употребляли амфетамины и/или «экстази», а 6 процентов хотя бы один раз пробовали кокаин. Однако героин пробовали лишь менее 2 процентов европейской молодежи.

• Острые смертельные исходы в Европе связаны с опиатами, которые часто применялись в сочетании с алкоголем или транквилизаторами. В некоторых европейских странах, согласно официальным отчетам, отмечается значительное количество смертельных исходов, связанных с вдыханием летучих веществ. Однако случаи смерти от кокаина, амфетаминов и «экстази» в Европе редки.

• Разные статистические данные по наркотикам в разных странах Европейского сообщества говорят об отсутствии прямой связи между распространением наркотиков и политикой правительств. Во всех странах присутствует схожий, часто умеренный уровень употребления наркотиков, независимо от национального законодательства – либерального или запретительного.

• В Британии наказание за хранение наркотиков намного строже, чем в других европейских государствах, и в то же время в этой стране самый высокий уровень потребления незаконных наркосодержащих веществ. В молодежной среде 40 процентов курили марихуану (самый высокий процент в Европе, не считая Дании), 16 процентов пробовали амфетамины и 8 процентов – «экстази».

• В Британии 25 процентов населения в возрасте от 16 до 69 лет (или около миллиона человек) в тот или иной период пробовали незаконные наркотические средства.

• Потребление наркотиков среди британской молодежи увеличивалось до начала 1990-х годов, однако в настоящее время оно выровнялось.

Эта книга – историческая, а не полемическая, и тем не менее, в ней содержатся свидетельства, которые противоречат политике запретов. В книге показано, что к преступлению ведет не наркотик, а жажда наркотика. Не поставки наркотиков превращают наркомана в преступника, а незаконность самих поставок. Вынужденное воздержание от наркотиков и принудительное лечение, как правило, неэффективны. Наркодельцы никогда не боялись рисковать, не боятся они и сейчас, поскольку чем выше риск, тем больше потенциальная прибыль. Борьба с поставщиками наркотиков может диктоваться благими намерениями и даже принести временный успех. Однако, в конечном счете, запретительные меры только стимулируют расширение наркобизнеса. Запреты дают возможность получать небывалые доходы, перед которыми не могут устоять люди, готовые работать в нелегальном бизнесе. Запретительная политика – это политика идеалистов, не способных понять, что использование наркотиков часто является поиском иных человеческих идеалов: совершенства, пламенного стремления к безупречности и успокоения, которое приходит с забытьем.

БЛАГОДАРНОСТИ СОАВТОРАМ КНИГИ «ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ НАРКОТИКОВ»

Прежде всего, я признателен трем исключительно ярким людям: доктору Дейлу Бекетту, доктору Энн Долли и преподобному Кеннету Личу, которые согласились дать интервью, а также предоставили документы и другие материалы из собственных архивов. Читатели этой книги поймут, насколько я обязан их великодушию и насколько выдающимся остается их вклад в британскую историю наркотиков. Я также получал мудрые советы от своего друга, доктора Питера Натана, а некоторые ссылки на литературные источники от другого друга, Алана Белла. Критиками и наставниками первоначальных вариантов этой книги выступали Дженни Дейвенпорт и Кристофер Фиппс. Тоби Манди высказал свое строгое мнение по первым главам, в последующие версии вносились изменения по советам Мишель Хатчисон, Питера Таллака и Билла Гамильтона. Источники других комментариев и информации должны остаться анонимными. Более всего необходимо подчеркнуть, что (как в подобных обстоятельствах сказал Чарльз Лэмб) я доил многих коров, но мало делал сам. Выражаю признательность профессору Эдварду Мендельсону за его позволение цитировать неопубликованные работы У.Х. Одена – авторское право на них с 2001 года принадлежит наследникам У.Х. Одена. С благодарностью подтверждаю вклад графа Дерби и покойной Морин, маркизы Дафферин и Авы, выразившийся в разрешение использовать неопубликованные дневники и письма. Дуглас Мэтьюз составил индекс и отсортировал доказательства – работать с ним было приятно.

Неоценимую помощь в исследованиях оказали собрания и сотрудники Лондонской библиотеки и библиотеки «Добро пожаловать в историю медицины» (Welcome for the History of Medicine). Я также благодарен активистам «Собрания Берга» (Berg Collection) в Нью-йоркской публичной библиотеке (корреспонденция Одена), библиотеке Томаса Фишера в Торонто (архив Бланда), библиотеке дворца Ламбета (архив Дэвидсона), Британской библиотеке (вице-королевский архив и архив Гладстона) и Государственному архиву (за документы Министерства внутренних дел, Министерства иностранных дел, Министерства торговли, Директората государственного обвинения, Юридического совета и Управления делами премьер-министра).

Всемирная история наркотиков, глава 1. Ранняя история наркотиков

Жизнь коротка, искусство вечно, благоприятные обстоятельства скоропреходящи, опыт обманчив, суждения трудны. Гиппократ

Описание человека: зависимость, стремление к независимости, нужда. Блез Паскаль

wine_593.jpg

В 70-х годах XVII в. английский моряк торгового флота Томас Бауэри (1649? – 1713) курсировал на своем корабле вдоль берегов индийского штата Бенгал. Команда видела, как местные жители веселились, выпив напиток «бханг» - высушенные и толченые листья индийской конопли, разведенные в свежей воде. Моряки решили попробовать эту смесь и восемь-десять человек за шесть пенсов купили на базаре по пинте напитка. Записки Бауэри, о том, что случилось затем, - это первое свидетельство очевидца-англичанина об использовании конопли для получения удовольствия. Хотя матросы обычно не слишком соблюдают правила приличия, землякам Бауэри не хотелось выглядеть глупо на публике, и поэтому пришлось соблюдать правила конспирации. Вероятно, в пуританскую эпоху не было принято веселиться открыто. Моряки наняли местного факира, чтобы тот следил за ними и за ходом эксперимента. После того, как каждый англичанин выпил свою долю, факир вышел и запер двери и окна, чтобы никто из моряков не смог выбежать на улицу, и никто из посторонних не смог войти и застать их врасплох. Как вспоминал Бауэри, большинству англичан понравились испытанные ощущения, хотя при этом пострадало их чувство собственного достоинства.

«Снадобье скоро возымело действие, и нам всем стало весело, кроме двоих, которые, полагаю, не будучи привыкшими к этой смеси, боялись, что она причинит им вред. Один уселся на пол и горько проплакал весь день. Другой, обуянный ужасом, спрятал голову в огромный кувшин и пробыл в этом положении часа четыре или больше. Четверо или пятеро из нас лежали на расстеленных в комнате коврах, восхваляя друг друга и представляя себя чуть ли не императорами. Один, в припадке вздорного настроения, дрался с деревянной колонной крыльца до тех пор, пока не содрал кожу на костяшках пальцев. Сам я и еще один моряк сидели и истекали потом, по крайней мере, на протяжении трех часов».

Тем временем их охранник, одурманившись на улице «бхангом», называл моряков королями и бравыми парнями, воображая, что находится перед воротами дворца в Агре и распевая по этому случаю на хинди. Бауэри знал, что сухие листья конопли можно курить с табаком – при этом наркотик действовал гораздо быстрее – или жевать, но самым приятным было пить его с водой. По словам Бауэри, действие конопли зависело от настроения и склонностей принимавшего его человека. Если в момент приема тот был весел, то продолжал веселиться, заливаясь необычно бурным смехом по поводу и без повода. Если же человек был грустен, то продолжал горевать и очень страдал.

Описание Бауэри процесса употребления «бханга» имело большее значение, чем он мог предположить. Английские моряки на индийском рынке олицетворяли собой международное признание наркотика, как товара с постоянно меняющимся объемом спроса, предложения и потребления. Бауэри поведал о первом случае приема наркотика европейцами, которым хотелось удовлетворить любопытство и испытать радостное забвение. Начиная с XIX века, люди стали значительно шире использовать возможности доступных лекарственных веществ, чтобы повысить настроение или снизить эмоциональность. Еще в 70-х годах XVII столетия пуританское самосознание превращало эксперименты с наркотиками в нечто противоправное. С середины XIX века под влиянием американского пуританизма и европейской индустриализации, наслаждение от употребления незаконных лекарственных средств и враждебное отношение к наркотическому гедонизму возрастали в геометрической пропорции. Показательно также поведение компаньонов Бауэри: поведение их было радостным, бессмысленным, психотическим и разъяренным. Моряки, воображавшие себя императорами, и тот, кто спрятал голову в кувшин, являлись прототипами западных наркоманов, чье поведение в наркотическом бреду не менялось на протяжении трех веков.

Самое знаменитое психоактивное вещество, известное человечеству, – это опиум. Конопля, которую также называют марихуаной или гашишем, с древности была наиболее популярным галлюциногеном. Это растение, входящее в семейство тутовых, делится на два основных вида, которые в 1753 году описал Карл Линней. Самый распространенный – Cannabis sativa – представляет собой высокое, раскидистое травянистое растение, достигающее высоты шесть метров. Из него получают пеньку, а из семян – конопляное масло. Cannabis indica - растение высотой метр с небольшим, с густыми ветвями, в форме пирамиды, оно дает больше густого одурманивающего сока. Родиной конопли, вероятно, являются северные районы Афганистана, откуда она еще в древности распространилась по всему миру. Это растение прекрасно уживается на различных почвах, в разных климатах, в обоих полушариях как в виде сорняка, так и посевной культуры. Ее семена находили на местах неолитических стоянок в Германии, Швейцарии, Австрии и Румынии. На земном шаре конопля известна под многими названиями: «хенеп» в Старой Англии, гашиш - в Аравии, Франции и некоторых районах Азии и Африки, «бханг», ганджа, и «чарас» - в Индии, «грифа» - в Испании и Мексике, анаша – в России, «кендир» - в Татарии, «коноп» - в Болгарии и «конопе» в Польше, «мамея» - в Тибете, «канбун» - в Халдее, «киф» - в Северной Африке, «давамеск» - в Алжире», «лиамба» или «макона» в Бразилии, «буст» или «шира» - в Египте, «дагга», «матакване» или «нсангу» - в Южной Африке.

Географически широкое распространение конопли объясняется тем, что из стеблей мужского растения до появления синтетических волокон изготавливали канаты и текстильное полотно. В Китае коноплю называли «та-ма», что означает «крепкое волокно», хотя древняя китайская медицина признавала ее галлюциногенные свойства в I веке до н.э. Гиерон, правитель Сиракуз, греческого города в Сицилии, импортировал коноплю из долины Рейна и использовал ее в кораблестроении около 470 года до н.э. Тысячу лет спустя, отец Франсуа Рабле выращивал коноплю в окрестностях Шиньона для производства канатов и веревок. В I веке до н.э. это растение было известно в Индии, благодаря своему седативному и галлюциногенному воздействию. В этой стране знали три способа приготовления каннабиса, самым дешевым и наименее эффективным был «бханг» - напиток, который попробовали Бауэри со своими земляками и который готовился из высушенных листьев, семян и стеблей растения. Действие «ганджи» - обработанных цветов культурных женских растений - было в два-три раза сильнее. «Чарас» готовили из чистого сока (на Ближнем Востоке эквивалентом этого вещества был гашиш). Индийцы использовали каннабис для лечения дизентерии, головной боли и венерических заболеваний, однако ее широко применяли в качестве наркотика. Гарсия Д’Орта (1501-1568), бразильский врач в Гоа, в 1563 году опубликовал трактат, в котором дал самое раннее клиническое описание холеры, а также анализировал воздействие гашиша, дурмана и опиума. Однако в XVII веке европейцы ассоциировали использование препаратов конопли с преступлением. «Я испытываю непреодолимую антипатию к конопле, - заявляет один из отрицательных героев пьесы Шедвея «Вольнодумец» (1675). – Я не выношу казни через повешенье».

Химическое вещество, отвечающее за галлюциногенные и лечебные свойства каннабиса, содержится в вязком, золотистом соке цветов женских растений. Ботаники считают, что сок предохраняет растение от высыхания в жаркий период (после появления завязи он перестает выделяться), а конопля с самым высоким содержанием сока растет в жарких странах – на Ближнем Востоке, в Индии и Мексике. Всего растение содержит более 460 известных ученым компонентов, но активным галлюциногеном является только тетрагидроканнабинол (ТНС). ТНС поражает центральную нервную систему сложным образом, зависящим от дозы, и вызывает изменения в настроении и познавательных способностях человека, включая ощущение и восприятие. К эффектам ТНС относятся головокружение, нарушение координации движений, тяжесть в теле, неуемный аппетит (особенно на сладости и высококалорийную пищу), сердцебиение, дезориентация мышления, нарушения памяти, нарушения временного и пространственного восприятия, тяга к общению, релаксация или эйфория. В 1990 году исследователи из Института психического здоровья госпиталя Бетезда, штат Мериленд, обнаружили в головном мозге и нервных клетках рецепторы, на которые воздействует ТНС. Эти рецепторы располагаются главным образом в коре головного мозга и в гиппокампе – отделах мозга отвечающих за высшее мышление и память. Это открытие породило гипотезу о том, что человеческий организм может вырабатывать похожие на ТНС вещества.

Несколькими веками ранее, в 1678 году, две англичанки, жившие на севере индийского штата Бенгал, увидели однажды, как какой-то нищий толчет одурманивающие листья конопли. Привлеченные то ли ярко-зеленым цветом листьев, то ли фантазиями, которые время от времени охватывают женщин, они пожелали отведать наркотическую смесь. Слуга принес небольшие стаканчики «бханга», размешанного с сахаром и корицей. Как рассказывал современник, женщин охватило сумасшедшее и забавное опьянение, которое неизбежно сопровождает прием этого снадобья. Ими завладел неудержимый хохот, затем они стали танцевать и рассказывать друг другу бессмысленные истории, пока действие наркотика не закончилось. Французский путешественник Жан Шарден (1643-1713) считал, что курение каннабиса с табаком наносит меньший вред организму, чем «бханг». Напиток настолько разрушал мозг, что в Индии его пили только отбросы общества. Странствующие нищие употребляли его три-четыре раза в день, получая заряд бодрости и выносливости. Шарден, чьи воспоминания были опубликованы в Лондоне в 1705 году и в Амстердаме в 1711 году, несколько лет жил в Персии под покровительством шаха и писал, что «бханг» подавали в кофейнях.

«В три-четыре часа пополудни кофейни наполнялись людьми, которые искали в этом сводящем с ума напитке облегчение своих тревог и отдохновение от страданий. Со временем он приводит к смерти, как и опиум, особенно в холодном климате, где обманчивые свойства напитка гораздо быстрее губят дух. Постоянное употребление этого зелья меняет внешний вид людей и необъяснимым образом ослабляет тело и ум… Привыкание к этому напитку так же опасно, как привыкание к опиуму. Те, кто обрел зависимость от этого снадобья, не могут без него жить и привыкают так, что умирают от желания его отведать».

Противоречивое отношение к каннабису - контраст между игривым тоном Бауэри и предостерегающим осуждением Шардена – сохранилось до сих пор. В XVIII веке конопля получила большую известность у европейцев, как наркотик, который употребляли арабы и индийцы потому что были слабы и беспомощны или нуждались в средстве, которое приносит забвение от повседневной нужды и лишений. Карстен Нибур, единственный выживший участник аравийской научной экспедиции 1706 года, которую финансировал датский король Фредерик V, писал:

«…низшие слои любят одурманивать себя и тем самым поднимать настроение. Поскольку у них нет алкогольных напитков, они с этой целью курят гашиш – сухие листья одного из видов конопли. Курение делает их бесстрашными и приводит в состояние, в котором перед ними танцуют восхитительные видения. Один из наших местных слуг после порции гашиша встретил на улице четырех солдат и напал на них. Один солдат хорошенько избил его и привел к нам. Несмотря на неудачу, слуга все еще воображал, что может победить четверых – таково было действие наркотика».

Тем не менее, отношение к марихуане было осторожным вплоть до начала XIX в., когда Франция оккупировала Египет и Алжир, и Европа ближе познакомилась с этим наркотиком.

Галлюциногенным эффектом обладали и другие широко известные растения, среди них – мухомор (Amanita muscaria) и дурман. Были известны также стимуляторы, например, «кат», производимый из ближневосточного вида бересклета. Однако эти наркотики играли второстепенную роль в мировой культуре и использовались локализовано. После опиума и конопли самым сильным психоактивным средством были листья коки. Растение кока (Erythroxylum coca) – это морозостойкий кустарник с золотисто-зелеными листьями, которые содержат небольшое количество никотина, много кокаина и еще двенадцать алкалоидов (алкалоидом называется сложное вещество растительного происхождения, вызывающее при применении физиологическое воздействие). Кустарник достигает высоты двух метров, сбор листьев можно проводить три раза в год. Хотя кока лучше всего растет на жарких и влажных участках, таких как лесная поляна, более всего ценятся листья, полученные с кустов в холмистой и менее влажной местности. Когда листья расправляются, начинается сбор, затем их высушивают на солнце. Кока тысячи лет произрастала в диком виде в Андах, на территории современных Колумбии и Боливии, хотя встречалась и в других районах Латинской Америки. Археологические раскопки в Эквадоре и Чили свидетельствуют о том, что традиция жевания листьев коки существует не менее двух тысячелетий. Коренное местное население закладывало листья за щеки и десны. Алкалоиды коки действуют непосредственно на центральную нервную систему, они уменьшают чувство голода, жажды и усталости. Количество поглощаемого таким образом кокаина намного меньше, чем при употреблении чистого экстракта. В XIII в. н.э. инки Перу чтили коку как священное растение, ниспосланное богами, и сжигали ее в честь своих идолов. В 1505 году итальянец Америго Веспуччи (1454-1512), участвовавший в испанских экспедициях на Карибские острова и в Южную Америку, так описывал свою встречу с индейцами, жевавшими листья коки.

«Они были дикими и внешне, и в движениях, рты их были заполнены листьями зеленого растения, которое они непрерывно разжевывали, как животные, и оттого едва могли говорить. На шее каждого висели две сухие выдолбленные тыквы, одна была наполнена листьями, которые они жевали, другая – белым порошком, показавшимся нам толченой известью. Время от времени, индейцы вынимали изо рта жвачку и веточкой, которую они держали во рту, добавляли порошок. Они проделывали это очень тщательно, а нам действия индейцев показались поразительными, поскольку мы не могли разгадать их секрета».

Веспуччи пришел к заключению, что индейцы использовали неизвестное растение, чтобы уменьшить жажду.

С появлением в Перу испанских конкистадоров кокаин стал предметом потребления. Испанцы использовали ее, чтобы поднять силы рабов, добывавших серебро в Потоси – в тяжелых условиях на высоте около 4,5 тысяч метров. Потребности Испанской империи в серебре сыграли ключевую роль в интеграции культурного выращивания коки в местную экономику. Плантации инков перешли в собственность государства, а землевладельцам разрешили платить налоги листьями кустарника. В 1539 году епископ города Куско обложил свою епархию церковной десятиной, равной одной десятой стоимости урожая коки (из которой впоследствии стали добывать кокаин). Куско являлся центром производства коки и источником поставок в провинции Потоси. Католические миссионеры полагали, что приносимое кокой душевное и физическое облегчение препятствовало обращению индейцев в христианство. В 50-х годах XVI в. испанский вице-король ограничил площади, которые могли занимать плантации наркотического кустарника, и попытался внедрить выращивание пищевых культур. Севильский врач Николас Монардес (ок. 1510-1588) описал растение кока в своей работе «Медицинская история событий», переведенной с испанского на латинский в 1574 году. Английский перевод этой книги был опубликован в Лондоне в 1577 году под названием «Радостные вести из Нового Света». Согласно переводчику, местные жители жевали листья коки с табаком и от этого пьянели. Автор писал, что следовало хорошо подумать над тем, что индейцам так хотелось лишить себя разума. Иезуитский миссионер, отец Хосе де Акоста (1540-1600), посланный в Перу в 1571 году, оценил ежегодную стоимость производимого наркотика в полмиллиона долларов. Листья коки служили в то время платежным средством. Человеческая цена, которую приходилось платить за выращивание наркотика, была слишком высока, поэтому появились предложения об уничтожении плантаций коки, о чем писал Акоста в своей работе «Естественная история и нравственность индейцев» (1590). Эту книгу перевели на итальянский (1596), французский (1597), голландский (1598), немецкий (1601) и английский (1604) языки. Акоста писал, что кока служила для индейцев источником силы и храбрости. Горсть листьев позволяла прожить им несколько дней без мяса. Собранный урожай укладывали в длинные узкие корзины, которые стада овец переносили из горных долин. Суровый климат и тяжелая работа стоила жизни множеству рабочих на плантациях коки. Среди испанцев возникали споры о том, не будет ли целесообразнее вырвать с корнем все кустарники, но в конце концов, плантации оставили.

Коку нельзя было выращивать в Европе до тех пор, пока в 1709 году в ботаническом саду Лейденского университета не появились первые обогреваемые теплицы. Директор ботанического сада, Герман Боерхааве (1668-1738), кое-что знал о коке, но его сведения, вероятно, были почерпнуты из книг, поскольку первые известные нам образцы были привезены в Европу французским ботаником Жозефом де Жуссье (1704-1779) лишь в 1750 году.

Европейцы ближе познакомились со свойствами коки, в 1781 году во время осады восставшими индейцами боливийского города Ла Пас. Когда кончились запасы провианта, гарнизон выжил благодаря коке и тем самым доказал питательную и стимулирующую силу растения. В 1787 году иезуит Антонио Хулиан (род. 1722) предложил использовать листья коки для поддержки беднейших слоев Европы, чтобы защитить их от голода и жажды, а также для придания сил рабочим. В своем трактате 1793 года Педро Николаско предложил снабжать кокой европейских матросов, чтобы придать им силы и заменить алкоголь. Психоактивный алкалоид кокаин был открыт лишь в 60-х годах XIX столетия.

Несмотря на повсеместное потребление каннабиса и более позднее широкое использование кокаина, наркотиком номер один в любой серьезной работе следует назвать опиум. Его применение в ранний период новой истории Европы стало рождением эпохи, в которой берут начало современное отношение к наркотикам и опыт их потребления. Опиум, вероятно, был первым наркотиком, который обнаружил древний человек, и появился этот наркотик раньше крепких алкогольных напитков, чье производство требует определенных знаний. Опиум же получают из коробочек опиумного мака путем простого сбора урожая и его обработки. Опиум заслуживает более подробного рассмотрения.

В мире насчитывается двадцать восемь видов мака и гораздо больше отдельных разновидностей, однако опиум связывают прежде всего с видом Papaver somniferum. Это латинское название, означающее «мак снотворный», является ботанической классификацией, разработанной шведским ботаником Карлом Линнеем в 1753 году. Млечный сок, содержащий сложные химические вещества – алкалоиды, дают много видов мака. Алкалоиды при употреблении людьми или животными вызывают ярко выраженное физиологическое воздействие, но только Papaver somniferum (не считая еще одного близкородственного вида в семействе маковых) содержит морфин, который придает этому виду особую силу. Свойства мака были известны за тысячи лет до того, как в 1804 году этот алкалоид выделили из опиума-сырца. Жан Шарден так описывал сбор опиума в Персии XVII века.

«…хотя в других странах растет множество сортов мака, ни в одной другой местности они не дают столько крепкого сока. Это растение высотой чуть более метра с очень белыми лепесткми, созревающее в июне, когда из него, надрезая головку, собирают сок. Персы из суеверия делают двенадцать надрезов в память о двенадцати имамах – три насечки, одна за другой, маленьким инструментом с зубьями, как у расчески. Из головки выделяется вязкий, густой сок, который собирают на рассвете, перед восходом солнца. Этот сок обладает такой силой, что люди, его собирающие, кажутся восставшими из могилы мертвецами, они мертвенно-бледны, худы и трясутся, словно их вот-вот разобьет паралич».

Хотя цветы опиумного мака, как правило, белого цвета, они могут быть пурпурными, розовыми, светло-розовыми или пестрыми. Выделяющийся из надрезанных коробочек сок похож на молочно-белые капли, но под воздействием воздуха густеет и становится коричневым. Опиум-сырец несколько дней высушивают на солнце, а когда водные составляющие испаряются, оставшееся густое темно-коричневое вещество делят на плитки или брикеты. В таком виде его можно хранить несколько месяцев. Перед использованием опиум-сырец должен пройти дальнейшую обработку. Его варят в кипящей воде, фильтруют, чтобы убрать примеси, снова варят и разбавляют, пока жидкость не становится прозрачной. Жидкий опиум (его называют именно так) выпаривают на медленном огне до пастообразного состояния. Эту густую коричневую пасту называют готовым или курительным опиумом. Затем полученный продукт высушивают на солнце до консистенции пластилина – теперь он гораздо чище, чем опиум-сырец.

О ранней истории Papaver somniferum можно только догадываться. С его свойствами впервые могли познакомиться в Древнем Египте, на Балканах или на побережье Черного моря. Растение, очевидно, стало посевной культурой 8 тыс. лет назад на западе Средиземноморья, но определить все районы мира, где его выращивали, практически невозможно. В древнейшей шумерской письменности, появившейся в южной Месопотамии около 3100 до н.э., существовала идеограмма, обозначавшая опиумный мак как «растение радости». Этнолог Ричард Радгли (род. 1916) предположил, что примерно в это же время с Кипра, где господствовал Бронзовый век, в Египет проникла традиция применения опиума для медицинского использования, а также с целью изменения сознания на религиозных церемониях (не исключалось применение опиума в качестве средства, возбуждающего половую активность). В папирусе, датируемом 1552 годом до н.э., врачам Фив рекомендовалось использовать этот наркотик в 700 разных микстурах, в том числе успокоительных для беспокойных детей. Арабские купцы привозили опиум в Персию, Индию, Китай, Северную Африку и Испанию. Гомер в «Одиссее» рассказывает, как царь Спарты, Менелай, принимал Телемаха в XIII или XII в. до н.э. Когда воспоминания о воинах, павших в Троянской войне, заставили героев плакать, вмешалась жена Менелая, Елена.

«Снадобье бросила быстро в вино им, которое пили,
Тонут в нем горе и гнев и приходит забвение бедствий.
Если бы кто его выпил, с вином намешавши в кратере,
Целый день напролет со щеки не сронил бы слезинки,
Если бы даже с отцом или с матерью смерть приключилась,
Если бы прямо пред ним или брата, иль милого сына
Острою медью убили и он бы все видел глазами
».

Дающий успокоение напиток Елены был, очевидно, раствором опиума в вине. Арабские, греческие и римские врачи понимали, что существовала опасность отравления опиумом. Никандер Колофонский во II в. до н.э. описывал бессознательное состояние людей, выпивших слишком много опийной смеси. Глаза у них закрыты, зрачки неподвижны, появляется обильное потоотделение, щеки бледнеют, губы распухают. Мышцы лица расслаблены, дыхание затрудненное – слабое и холодное. Побледневшие ногти и заострившийся нос нередко являются предвестником смерти. Никандер рекомендовал принимать неотложные меры: привести человека в сознание пощечинами, криками или трясти его, пока он не придет в себя. Главное – чтобы он очнулся от смертельного сна. Подобные свойства опиума были известны и преступникам. В 55 году н.э. римский император Нерон с помощью опиатов убил своего соперника, Британника, и завладел троном.

Древнеегипетские тексты свидетельствуют о применении опиума для утоления боли в ранах и нарывах, а Плиний Старший (23?-79 г. н.э.) утверждал, что римляне использовали опиум для лечения слоновой болезни, карбункулов, заболеваний печени и укусов скорпионов. В трудах Галена (130-ок. 200 г. н.э.), древнегреческого врача, самого выдающегося после Гиппократа, описывается употребление опиума римским императором Марком Аврелием (Антониан, 121-180 г. н.э.). Английский историк Гиббон восхваляет его правление как «период истории, в течение которого человечество было наиболее счастливым». Марк Аврелий был практикующим философом школы стоиков, но он не просто проповедовал сдержанность. В своих «Рассуждениях», которые отражают неисчерпаемое внутреннее спокойствие автора, он рекомендует соблюдать умеренность и в мыслях, и движениях. Марк Аврелий принимал опий в соответствии со своими принципами. Ежедневная доза опиума с медом, прописанная императору придворным врачом, удовлетворяла лишь потребность во сне, но никак не влияла на его обязанности правителя Римской империи. Марк Аврелий был энергичным властителем, которого можно было обвинить только в одном: чрезмерной терпимости к порокам других людей, но, возможно, эта черта объяснялась успокаивающим воздействием опиатов. Гален отмечал, что император мог определить качество ингредиентов в лекарстве и, когда требовалось, уменьшить дозировку, чтобы достойно исполнять свои обязанности. Это ни в коем случае не было похоже на неконтролируемое поведение человека, чье пристрастие к наркотикам превратилось в зависимость, которая требуюет все большей и большей дозы.

Опиум издревле служил ингредиентом четырех стандартных общеуспокоительных средств. Однако в XVI в. количество медицинских средств с содержанием опиума стало увеличиваться. Врачи и фармакологи разработали множество новых опиумных микстур. Утверждают, что термин «laudanum» (настойка опиума) ввел немецкий врач Филипп Аврелий Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм (1490-1540), известный под именем Парацельс. Секрет изготовления своей настойки он не разглашал. По слухам, она состояла из одной четвертой части опиума, смешанного с беленой, толченым жемчугом, кораллами, янтарем, мускусом и более экзотическими составляющими В их число (как заявлял он сам) входила вытяжка из рога оленя, единорога и фитобезоар – круглые камешки, образующиеся в пищеварительном тракте коров. Роберт Бертон (1577-1640) в своей «Анатомии меланхолии» (1621) заметил, что деревенские женщины с помощью нескольких простых садовых растений часто приносили больше пользы, чем напыщенные врачи со всеми своими необыкновенными, дорогими, привезенными из далеких земель лекарствами. Бертон говорил, что в погоне за заморскими диковинками мы не замечаем того, что находится рядом. Примерно в 1660 году знаменитый врач Томас Уиллис (1621-1675) жаловался, что в Англии появилось много шарлатанов, выдающих себя за целителей и расхваливающих настойку на опиуме собственного изготовления, которую они прописывают при малейшем недомогании. Разнородность лечебных средств у таких лекарей приносила только вред.

Термин «laudanum» стал означать раствор опиума в алкоголе, подобный напитку Елены Прекрасной, о котором знал каждый образованный человек. Однако в течение XVI в. влияние классической истории на отношение западного человека к наркотикам возросло под влиянием другого литературного жанра. Публикации рассказов путешественников породили интерес к немедицинскому использованию опиума мусульманами. Пьер Белон (1547-1564), путешествовавший по Малой Азии и Египту, писал, что нет такого турка, который не потратил бы на опиум последнюю монету, турки держали наркотик при себе и в мирное, и в военное время. Во время войны они закупали опиум в таких количествах, что его почти не оставалось на рынке. Считалось, что опиум придает в битвах смелость и помогает перебороть страх. С этого времени опиум стали связывать с турецкими воинами, хотя в старых английских анекдотах он так же часто ассоциировался с тупостью и праздностью.

Испанский терапевт и хирург Кристобаль Акоста (ок.1515-ок.1592) опубликовал в 1582 году трактат о наркотиках и лекарственных средствах Ост-Индии, позже переведенный на латинский и французский. Акоста свидетельствовал, что в Ост-Индии опиум используют в качестве как лекарственного средства, так и пищевого продукта, как если бы это был хлеб. В Малабаре он познакомился с писцом местного правителя – умным и энергичным человеком, очень способным и хитрым – который употреблял пять драхм опия (19,4 г) ежедневно. Тем не менее, Акоста сознавал опасность этого наркотика и писал, что он притупляет чувства, а если применять его бездумно, то может и убить. Акоста описывает случай, которому он был свидетелем, возвращаясь на корабле от мыса Доброй Надежды в Португалию. На борту корабля находились турецкие, персидские и арабские пленники, у которых был спрятан запас опиума. Когда он закончился, один из пленных – турок по внешности – поведал Акосте, который ухаживал за больными, что если им не дадут опиум, они умрут через два дня. Все пленники принимали наркотик с юных лет, в результате чего у них выработалась стойкая зависимость. На корабле не было опиума, и врач договорился с турком, что пленным будут давать вино, постоянно увеличивая дозу. В конце концов, через месяц все были живы и смогли отказаться и от вина, и от наркотика. У Акосты имелась слабость, часто характерная для других авторов, пишущих о наркотиках. Он говорил, что опиум настолько широко использовали в сексуальных целях, что он стал самым распространенным и известным возбуждающим средством. Акоста, однако, предупреждал, что слишком большое количество опиума могло привести к импотенции. С этим утверждением соглашались не только европейские врачи, но и арабские, турецкие, персидские, малайские, китайские и малабарские. Акоста отмечал, что мужчины с развитым воображением, которые принимали опиум для усиления сексуальных способностей, часто испытывали преждевременную эякуляцию, поскольку их воображение подогревалось наркотиком. Хотя остальным мужчинам опиум помогал.

«Мужчина получает способность к длительному половому акту. Поскольку женщина не извергает сперму, как мужчина, она может лучше контролировать свою природу. По этой причине пары часто испытывают совместный оргазм, и в этом случае опиум приносит пользу. Нужно сказать, что хотя опиум своей холодностью замедляет и почти перекрывает каналы, по которым генитальное семя проистекает из мозга, именно охлаждающее воздействие приносит любовникам наслаждение».

В Европу опиум попадал не только через испанских и португальских купцов. Официальные отношения между Англией и Оттоманской империей начались в 80-х годах XVI века с учреждения английской торговой компании, которую с 1592 году стали называть Левантийской компанией5. К началу XVII в. английские торговые сообщества появились в городах Константинополь, Измир и Алеппо. Исламская Оттоманская империя была, таким образом, первой нехристианской культурой, в которой начала укрепляться Англия. Первые поселившиеся там британцы редко испытывали культурное или экономическое превосходство над местным населением. Более того, иногда они отзывались о крестьянах сельских районов, как о более утонченных, нежели английские мужланы. К мусульманству они относились менее враждебно, чем к католицизму. Начиная с первого десятилетия XVII века английские путешественники, побывавшие в поселениях земляков, начали рассказывать об употреблении опиума. Проповедник англичан в Алеппо с 1600 году, Уильям Биддальф, писал, что турки собираются в кофейнях, более распространенных, чем пивные в Англии. Там они принимали опиум, чтобы забыть о повседневных заботах, и неспешно строили воздушные замки, словно им являлись видения или слышались откровения. Поэт Джордж Сандис (1578-1644), вспоминая свое путешествие из Венеции в Константинополь в 1610 году, назвал турецкие кофейни более экзотичными, чем английские пивные: во многих для привлечения клиентов специально держали мальчиков-гомосексуалистов. Он писал, что турки невероятно любят опиум и носят его с собой и в мирное, и в военное время. По их словам, он изгоняет страх и делает их храбрыми, но Сандис добавляет, что наркотик, скорее всего, лишает их разума. В Англии такие истории распространял викарий Самуэль Перкас, который часто встречался с прибывшими в Лондон моряками и опубликовал их рассказы в двух книгах, вышедших в 1613 и 1619 годах.

В других странах также появлялись подобные истории. Итальянец Пьетро Делла Валле (1586-1652) женился на сирийской христианке и стал одним их первых европейцев, исследовавших Персию. В 1622 году он писал, что большинство персов ежедневно потребляют опиум в огромных количествах – некоторые съедали чуть ли не смертельную дозу размером в каштан. Персы считали, что опиум приносит пользу здоровью и освобождает дух, заставляя забывать тревоги. Валле не сомневался, что последнее было правдой, так как наркотик обладал большой одурманивающей силой. Французский ювелир Шарден, ставший фаворитом шаха, так же авторитетно свидетельствует, что опиум хорошо известен в Европе как сильнодействующий наркотик и самый настоящий яд. Персы же использовали его ради удовольствия, поскольку опиум вызывал видения и приносил наслаждение. Его воздействие начинается через час после приема: вначале человек веселится, потом заливается смехом и ведет себя, как шут и дурак. Шарден знал, что тем, кто регулярно принимает опиум, требуется все большая доза, а когда они стремятся отказаться от своей зависимости, испытывают сильные мучения. Он писал, что как только человек привыкает к опийным таблеткам, он должен постоянно принимать их, а если откажется хотя бы на день, то слабеет и чахнет так, что на него жалко смотреть. Опиум действует гораздо хуже на тех, у кого выработалась зависимость, поскольку если они бросают наркотик, то рискуют умереть. Персидское правительство пыталось воспрепятствовать употреблению опиума, но безрезультатно. Шарден писал, что привычка принимать наркотик была настолько распространенной, что ею обладали девять из десяти персов.

В XVII веке европейцы сделали важные открытия не только в географии, но и в медицине. Большой вклад в историю наркотиков внес английский врач Томас Сиднем (1624 - 1689), которого называли «Шекспиром от медицины». В 50-х годах XVII века он учился в Монпелье, столице французского департамента Лангедок. Врачи Монпелье специализировались на стимулирующих препаратах и критиковали своих парижских коллег за увлечение кровопусканием и очищением кишечника. Южнофранцузская школа предпочитала не героические меры, а тонизирующие средства. Своей репутацией Сиднем отчасти был обязан экспериментам со стимуляторами. Он готовил умеренно тонизирующие средства из гвоздичного сиропа, лимонного сока и других ингредиентов. Более сильные стимуляторы включали гасконский порошок, безоар, гиацинт, патоку Венеры и тому подобное. Но в 60-х годах его стимуляторы готовились, главным образом, из раствора опиума в алкогольных напитках. Такие настойки он популяризировал под названием «laudanum». Не нужно путать их с чисто опийной настойкой, которую веком раньше Парацельс назвал тем же именем. Лекарство Сиднема содержало две унции опия и одну унцию шафрана, растворенных в полулитре канарского вина или шерри и смешанных с драхмой (3,888 г) молотой корицы и гвоздики. Перед употреблением настойку оставляли на два-три дня в паровой ванне. Это лекарство представляло особый интерес для врачей. Как объяснял Томас Уиллис, в отличие от опийных таблеток (которые приносили больше вреда, чем пользы, и вызывали у некоторых отвращение), дозу жидкой настойки можно было легко скрыть от пациента, а если добавлять ее в другой алкогольный напиток, то она имела не снотворный, а стимулирующий эффект.

Расхваливая свою настойку, Сиднем не жалел красноречия. В 1676 году он опубликовал в Лондоне на латинском языке трактат «Медицинские наблюдения по истории и лечению острых заболеваний». В ней, говоря о дизентерии, он делает отступление: «Не могу не остановиться, чтобы воздать хвалу Господу нашему, подарившему миру все лучшее и даровавшему человечеству опиум для утоления недугов. Нет лекарства лучше опиума, как при врачевании некоторых болезней, так и по эффективности излечения».

И далее: «Опиум является таким необходимым инструментом в руках искусного врача, что лекарство без него будет неполным. Тот, кто хорошо понимает это средство, сделает с его помощью гораздо больше, чем с любым другим. Применять его ради сна, или утоления боли, или прекращения диареи означает знать его только наполовину. Опиум, как дельфийский меч, можно использовать в самых разных целях. Из тонизирующих препаратов он лучший из всех, что были обнаружены в природе. Я чуть было не сказал «единственный».

Бездумное назначение опиатов, а также других, открытых позже лекарственных средств, вызывало физиологическую зависимость. Отчасти Сиднем признавал это, когда говорил о «необдуманном врачевании». Он предупреждал о вероломной природе опиатов и об опасных последствиях их применения. Чрезмерное увлечение опием было глупым и бесполезным занятием. Поэтому, несмотря на все свои пристрастия, Сиднем старался ограничивать применение опийных настоек: «Если после сильного жара силы пациента подорваны (а это часто случается с истеричными женщинами), я старался поднять дух небольшой дозой опийной настойки. Однако я редко давал ее повторно».

Тем временем Томас Уиллис, врач, который открыл сахарный диабет, изобрел собственную настойку опия. Он использовал ее для лечения расстройств сознания, конвульсий, подагры, камней в почках, нерегулярного стула, рвоты, колик, плеврита и заболеваний дыхательной системы. Уиллис считал, что опиум побеждает часть животной силы человека в мозге и вызывает здоровый сон, который сам по себе является лучшим лекарством. По его мнению, опиум снижал жар и одолевал болезни, которые во множестве присутствуют у каждого человека. Он писал, что животные силы, такие как Дикие лошади, мчатся вперед и назад, либо перепрыгивают ограды, в то время как их следует сдерживать с помощью опиума. Однако этот наркотик не следовало прописывать больным туберкулезом, при изъязвленных легких, параличном треморе и апоплексии. Хотя умеренность в использовании опиума рекомендовал еще Сиднем, именно Уиллис впервые заговорил – открыто, упорно и настойчиво – об опасности бесконтрольного применения этого наркотика. Он говорил, что ангельское лицо опиума необычайно соблазнительно, но если взглянуть на его обратную сторону, то можно увидеть дьявола. В этом всеисцеляющем лекарстве столько яда, что при частом или постоянном его использовании ни в коем случае нельзя чувствовать себя уверенно и безопасно. Люди, принимающие чрезмерные или неуместные дозы, либо укорачивают себе жизнь, либо делают себя несчастными, поскольку наносят вред своим первостепенным качествам. Опасность применения опиума была для Уиллиса тем более очевидной, что в Англии эпохи Возрождения не было ни одного знахаря, ни одного врача-шарлатана, ни одного жалкого брадобрея, который не объявил бы себя сторонником опийной настойки. При легком заболевании такие лекари – если они прописывали опиаты – становились подлыми глупцами, так как их лечение вело к трагедиям. Как и Шарден, Уиллис предупреждал о стремлении пациентов увеличивать дозы наркотика. Он рассказывал студентам Оксфордского медицинского колледжа, что знал женщину, которой врач прописал принимать на ночь через день один - два грана (0,065 – 0,13 г) лондонской опиумной настойки. Почувствовав, что лекарство ей помогает, она постепенно увеличивала дозу и, в конце концов, принимала по 12 гран. Уиллис объяснял это тем, что человек привыкает к лекарству, и его природа требует все большего количества. Поэтому пациент не может заснуть или почувствовать облегчение, если принимает меньше той дозы, к которой привык.

В 1656 году Кристофер Рен (1632-1723) и Роберт Бойль (1627-1691) в экспериментальных целях делали собакам внутривенные вливания опиума. В 1664 году Самуэль Пепис присутствовал на опыте, при котором убивали собаку, вводя опиум в заднюю ногу. Немецкие ученые Иоганн Даниель Майор (1634-1693) и Иоганн Сигизмунд Эльсхольц (1623-1688) также экспериментировали с инъекциями опиума на собаках, но, как и их английские коллеги, они больше интересовались способами введения наркотика, нежели фармакологией. Несмотря на все попытки, подкожные инъекции опиума удалось сделать только в 40-х годах XIX столетия. Придворный врач герцога Сакс-Готского, Даниель Людвиг (1625-1680), изучавший изменчивость состава солей, получил медицинский лекарственный препарат, растворив опиум в кислоте, а затем насыщая раствор щелочью. Предполагают, что полученное Людвигом вещество, которое он назвал «правителем опия», было открыто вновь в 1804-1806 годах и с тех пор известно под названием морфин. Дальнейшие эксперименты проводили Уильям Куртан (1642-1702) в Монпелье, Иоганн Готфрид Бергер (1659-1736) в Виттенберге, Абрахам Каау Боерхааве (1715-1798) в Гааге, Альбрехт фон Галлер (1708-1777) и Иоганн Адриан Теодор Шпрегель в Геттингене. Современник Сиднема, придворный врач-фармацевт Мозес Шара (1619-1698) написал книгу «Королевская фармакопея», где опубликовал несколько опиумных рецептов. Автор «Универсального словаря по простым наркотикам», Никола Ламери (1645-1715), также опубликовал опиумный рецепт в своем учебнике, который в 1667 г был издан в Лондоне под названием «Курс химии». Главный аптекарь короля Людовика XIV, Пьер Поме (1658-1699), описал опиум в своем руководстве, который в Англии перевели как «Полная история наркотиков» (1712). Поме писал, что опиум возбуждает дух, вызывает сон и бесчувствие, освежает в бдениях, успокаивает сильные боли, вызывает обильный пот, помогает при многих болезнях груди и легких – кашле, простуде, катаре и хрипоте. По его словам, этот наркотик также предотвращает или ослабляет легочное кровотечение, рвоту и все расстройства кишечника. Его прописывают при коликах, плеврите и истерии. Судя по предостережению Ламери, во Франции наркотики были шире распространены, чем в Англии, а это означало, что физиологическая зависимость возникла у большего числа пациентов.

Помимо опиатов, не прекращалось применение различных средств и снадобий, которые подавляли человеческие эмоции. В 1621 году Роберт Бертон писал, что в каждом большом и малом городе, в каждой деревушке почти у любого имелись собственные настойки, препараты и рецепты для лечения меланхолии. Английская писательница-драматург Афра Бен (1640-1689) высмеивала наивность людей, надеявшихся найти лекарство, которое стало бы панацеей от всех человеческих переживаний.

«Узри же этот маленький флакон, на который не смогла бы собрать деньги вся вселенная, будь он продан за свою истинную цену. Этот восхитительный, чудесный эликсир сделан из цветов мандрагоры, печени птицы Феникс и языков русалок, его возгоняли в перекрещивающихся солнечных лучах. Кроме способности излечивать все болезни тела и духа, этот эликсир обладает такой силой одушевления, что каким бы апатичным, холодным и трусливым ни было сердце человека, он становится энергичным и мужественным».

Бен понимала, что высшими желаниями человека являются вечная жизнь и неутомимое сексуальное влечение (как у ост-индских поедателей опиума Кристобаля Акосты) – именно это означают слова «энергичный и мужественный». Стремление усовершенствовать человеческий опыт с помощью лекарств возникло в период огромных перемен в менталитете образованных западноевропейцев. Эти перемены играли главную роль в появлении того, что позже назвали наркотической зависимостью. Некоторые представители европейской элиты стали более восприимчивы к соблазнам измененного сознания. Личность человека развращалась не сразу и не вдруг, но в XVII веке возникло новое умонастроение, которое оказывало все большее влияние на отношение к галлюциногенам, стимуляторам, наркотикам и алкоголю. «Неисследованное бытие не стоит потраченного на него времени», - заявил Сократ на рассвете западной цивилизации. Однако европейцы в XVII веке стали воспринимать самопознание Сократа как новый шаг на пути к пониманию своей личной индивидуальности. В 1599 году адвокат сэр Джон Дэвис 1569-1626) написал пространную поэму о личности и душе под названием «Nosce teipsum», что означает «Познай себя». Она ознаменовала собой процесс, сыгравший ключевую роль в увеличении потребления наркотиков. В начале поэмы Дэвис пишет:

«For how may we for other things attain,
When none of us his own soul understands?
For which the Devil mocks our curious brain,
When know thy self his oracle commands.

Как можем мы достичь других вещей,
Когда никто не понимает собственную душу?
Из-за которой дьявол дразнит наш любопытный ум,
Когда команда свыше гласит: «Познай себя
».

Взгляд Дэвиса на личность соответствовал эпохе исследований и открытий. Ему казалось, что нельзя делать открытия в материальном мире, оставаясь несведущим о мире внутреннем.

«All things without, which roundabout we see,
We seek to know, and how therewith to do:
But what whereby we reason, live and be,
Within ourselves, we strangers are thereto
».

Все вещи, окружающие нас,
Стремимся мы познать,
Но как мы думаем, живем и существуем,
Внутри себя – мы все еще не знаем.

Одна строфа напоминает заявление о намерениях современного человечества:

«My self am center of my circling thought
Only my self I study, learn and know
».

Я – центр своей мысли,
И только лишь себя я познаю и изучаю.

Дэвис не испытывал жалости к себе, но многие его идеи впоследствии вызовут это чувство у поколений, выбравших путь наркотиков и самоуничтожения. Поэтическая строка Томаса Трахерна (1637-1684), написанная в 1674 году, - «A secret self I had enclos’d within» - нашла свое место в «Оксфордском словаре английского языка». Здесь впервые слово «self» используется в его современном значении. В XVII веке набрал силу более гармоничный интроспективный подход к личности, который предвещал сэр Джон Дэвис. Его развитие можно проследить по развивающейся лексике той эпохи. Сами даты появления новых слов в «Оксфордском словаре английского языка», говорят сами за себя: «самопознание» (1613), «самоотрицание» (1640), «боязнь самого себя» (1646), «самоанализ» (1647), «саморазрушительный» (1654), «внутреннее противоречие» (1658) и «самосознание» (1687). Многие слова несли негативный оттенок: они означали неспособность к самоконтролю и сдерживанию своих эгоистических наклонностей. В богеме европейского общества появилось осознание собственной неповторимости (часто сопровождающееся эмоциональными причудами). В 1683 году французский эссеист Синьор де Сент-Эвремон (1613-1673) посоветовал некоей герцогине, слишком занятой собой и своими слабостями: «Знайте, мадам, что нет более жестокой вещи, чем мучить самую себя». Подобная переоценка собственной личности (наверное, более подходящим словом будет «самопоглощение») достигла своего апогея в XX веке. Примером может служить главный герой произведения М. Агеева (В. Набокова) «Роман с кокаином» - честолюбивый, губящий самого себя студент, живущий в Москве примерно в 1917 году:

«За долгие ночи и долгие дни под кокаином… мне пришла мысль о том, что для человека важны не события в окружающей его жизни, а лишь отражаемость этих событий в его сознании».

В кокаинисте Агеева отразилась идея признания только собственного «я», это кульминация тенденции к самопознанию. «Вся жизнь человека, вся его работа, его поступки, воля, физическая и мозговая силы, все это напрягается и тратится без счета и без меры только на то, чтобы свершить во внешнем мире некое событие, но не ради этого события как такового, а единственно для того, чтобы ощутить отражение этого события в своем сознании».

Английский философ Джон Локк (1632-1704) в своей работе «О человеческом понимании» (1690) привел пример увлечения измененным сознанием. Автор доказывал, что ум человека не имеет врожденных принципов, а является чистым листом, который заполняется жизненным опытом. Локк говорил, что если ребенка вырастить в комнате, где есть только белый и черный цвет, то став мужчиной, он не будет иметь представления о пурпурном или зеленом цвете, подобно тому, кто с детства не пробовал устриц или ананасов, просто не будет знать их вкуса. Истинным образованием умных людей является их жизненный опыт, он позволяет устанавливать собственные правила и жить согласно им. Люди способны совершенствовать себя или находить в себе новые качества с помощью познания окружающего мира, а не самопознания или исследования внутреннего «я». Локк писал, что если полностью изолировать осознание наших поступков и ощущений, особенно удовольствия и боли, то вопрос, куда следует поместить собственное «я», был бы спорным. Собственная индивидуальность определяется не личностью, в существовании которой невозможно удостовериться, а индивидуальностью сознания. Умозрительное любопытство о природе человеческого сознания вело европейцев к экспериментам с изменяющими восприятие веществами вплоть до XIX века. Более того, идеи Локка обозначили начальную точку исторического периода, в котором Бальзак пытался познать возможности марихуаны, Фрейд – действие кокаина, Оден – амфетамина, а Хаксли – мескалина. Точно так же, самоанализ Дэвиса, который быстро превратился в вульгарное любование собственными слабостями, привел к вымышленной жизни, личным пристрастиям и скрытым надеждам европейцев и американцев. Именно в XIX веке эти особенности начали широко влиять на историю потребления наркотиков.

В европейской культуре в эпоху господства разума наркосодержащие вещества продолжали сохранять свое привилегированное положение. С помощью опиатов лечили болезни и одновременно ухудшали состояние пациентов. Опийные настойки и ослабляли рвоту, и служили ее причиной. Если сказать коротко, то безвредных лекарств не существует.

Всемирная история наркотиков, глава 2. Опиум в эпоху Просвещения

Вчера я излечился, но сегодня
Мой врач убил меня
. Мэттью Прайор

Опиум изгоняет меланхолию, укрепляет уверенность в себе, превращает страх в бесстрашие, делает молчуна оратором, а труса – храбрецом. Никто еще, находясь в отчаянных обстоятельствах или будучи объектом пожизненного нерасположения, не наложил на себя руки, приняв дозу опиума. И такого никогда не случится. Джон Браун

wine_594.jpg

Новый период в истории наркотиков начался в 1700 году, когда уэльский врач Джон Джонс (1645-1709) опубликовал трактат «Раскрытые тайны опиума». Сиднем и Уиллис писали на латыни с тем, чтобы их опытом могли пользоваться коллеги по профессии, но Джонс выпустил свой труд на живом английском языке. Это было время, когда медицинские справочники стали издаваться для широкой читательской публики. В «Раскрытых тайнах опиума» автор пропагандировал применение опиума и делился тщательно собранными фактами. Его оценка отношения общества к наркотикам оставалась справедливой на протяжении всего столетия. В этот период отрицание классической медицины привело к новым исследованиям и экспериментам – порой неосторожным.

Древние врачи, например, Андромах и Гален, прописывая природные лекарственные средства, полагали, что они восполняют силы пациента. Джонс тоже утверждал, что опийные средства утоляют боль, приносят радость и расслабление, несовместимые со страданиями. Его увлечение опиумом напоминала восторженность наркомана со стойкой и контролируемой зависимостью от наркотика. Джонс сообщал, что опиум предупреждает и подавляет печаль, страх, тревогу, раздражительность и изменчивость настроения. Этот наркотик успокаивал миллионы людей, и в то же время делал их более работоспособными. Как и поклонники опиума в прошлые столетия, Джонс приписывал наркотику сексуальные возбуждающие свойства. Он уверял читателей, что опиум способствует увеличению мужской силы, эрекции и тому подобному. Именно поэтому турки и другие восточные народы (особенно те, у которых разрешено многоженство) употребляют так много опиума, и именно поэтому он был известен во всех странах, включая Грецию и Японию. Джонс говорил, что его слова могут подтвердить многие живущие в Лондоне торговцы и путешественники, чьи рассказы он не стал приводить отчасти из скромности, отчасти из-за того, что они сделали бы книгу слишком длинной. Автор рекомендовал опиум для лечения подагры, водянки, катара, астмы, дизентерии, холеры, кори, оспы, колик и других болезней. Он говорил, что этот наркотик ослабляет или прекращает приступы рвоты, икоту, конвульсии и неуправляемые мышечные сокращения (включая родовые), снижает чувство голода, снимает менструальные боли, предотвращает различного рода кровотечения и вызывает увеличение груди, пениса и количество молока при кормлении, провоцирует эротические сны и ночные поллюции. Джонса удивляли противоречивые качества этого чудодейственного лекарства: оно притупляло эмоции и одновременно оживляло сексуальные чувства, вызывало помрачение и безмятежность ума, от него человек глупел и в то же время становился более работоспособным, впадаел в яростное сумасшествие и получаел успокоение. Хотя опиум поднимаел с постели самых слабых больных (когда не помогало никакое прочее лекарство), другие обессиленные пациенты от него умирают.

Джонс не отрицал разрушительных свойств опиума. Он называл длительное и неумеренное потребления опия-сырца как тяжкую, тупую зависимость и сравнивал ее с застарелым алкоголизмом – за исключением случаев, когда опиум использовался для лечения. Он верил (или хотел верить) в возможность контролируемого применения этого наркотика для создания иллюзии благополучия, но без увеличения дозы. Вину за человеческий порок он возлагал на самого человека. Поскольку на свете не было лекарства лучше опиума, невоздержанное его потребление неслучайно – значит, так повелел Господь, чтобы наказать человека и покарать его за неумеренность. Следовательно, пагубные последствия не всегда нужно относить на счет дурной природы вещей. Часто вина лежит на самом человеке, который неблагоразумно пользуется ими. Описание абстинентного синдрома, данное Джонсом, было реалистичным и достаточно непривлекательным: сильная, временами непереносимая физическая боль, тревога и угнетенное состояние. Эти симптомы через несколько дней заканчивались смертью, которая сопровождалась необычной агонией. Если человек снова начинал принимать опиум, то спустя два-три дня вставал на ноги. Автор советовал тем, кто пытался избавиться от пагубного пристрастия, вспомнить, как Кристобаль Акоста с помощью вина излечил от наркотической зависимости турецких и арабских пленников. Вместо опиума нужно в больших количествах пить вино, хотя оно действует на человека совсем не так, как наркотик.

Опиум, который применяли Джонс и его коллеги, производили не в Европе. Как объяснял ирландский врач Самуэль Крамп (1766-1796), наркотик привозили из Персии, Египта, Смирны и других районов Восточного Средиземноморья в плитках весом от четырех унций (113 г) до фунта (453 г). Эти плитки иногда были покрыты сухими листьями мака. Когда их разрезали, опиум был темно-коричневым, а когда его перерабатывали в порошок, он становился желтовато-коричневым. Крамп считал его запах слабым, своеобразным и неприятным, а вкус – горьким и резким. По словам Джеймса Деллевея (1763-1834), английского врача в Константинополе, чтобы сделать турецкий опиум более приятным и не таким одурманивающим, его разбавляли густыми сиропами и соками. Эти микстуры пили из ложки или принимали опий в таблетках, на которых было выбито «Mash allah», что означало «Работа аллаха». В Британию почти не поступал опиум из Индии, хотя в Португалию и Голландию его привозили из азиатских колоний этих держав. В XVIII веке импорт индийского опиума в Китай, которым занимались европейские торговцы, уже стал очень прибыльным предприятием.

В 1557 году китайцы разрешили португальским купцам основать опорный пункт в Макао, на западном берегу реки Кантон, в тридцати пяти милях от Гонконга. В начале XVII века португальцы стали продавать китайцам небольшие партии наркотика, который производили в Гоа – своем поселении на западном побережье Индии. До этого опиум в Китай, где его использовали как лекарство, ввозили только из Аравии. В течение столетия опиум на Дальнем Востоке постепенно превратился в товар, имевший достаточно большое значение. К 1610 году голландцы основали торговые поселения на Яве, откуда, судя по всему, распространилась традиция курения опиума. Один из посещавших остров европейцев описал примитивные курильни, в которых опиум смешивали с табаком. Традиция потреблять этот наркотик прижилась и на острове Формоза (современный Тайвань), где в середине XVII века португальцы на короткое время основали свою колонию. Вытеснившие голландцев китайские колонисты перенесли привычку курить опиум ради удовольствия на континент.

К началу XVIII века португальские корабли начали регулярно перевозить наркотик через Макао в Китай. Позднее англичане также стали поставлять индийский опиум в Китай через остров Пенанг, находящийся в Малаккском проливе. Хотя потребление этого наркотика сосредотачивалось, в основном, в прибрежных провинциях, тот факт, что его поставляли иностранные торговцы (но не губительные свойства наркотика), заставил Пекин в 1729 году издать первый в мире указ, который запрещал употребление опиума. Согласно этому указу, торговцы наркотиком и содержатели курилен подлежали удушению, а мелкие посредники подвергались ста ударам бамбуковой палкой. Затем наказанные несколько дней или недель ходили с тяжелой деревянной колодкой на шее, либо их сажали в бамбуковую клетку, где осужденные часто умирали. Выживших изгоняли они не могли приблизиться к дому на расстояние менее тысячи миль. Карательные меры коснулись и перевозчиков опия – от лодочников, полицейских и солдат до продажных таможенников и городских чиновников. Однако правители Китая, несмотря на все запреты и наказания, не испытывая угрызений совести, использовали торговлю опиумом в своих целях: с 1753 года импорт наркотика облагался пошлинами. В XVIII веке потребление опиума еще не стало очевидной международной проблемой. Во всяком случае, в 1792 году наркомания не беспокоила сэра Джорджа Стонтона (1781-1859), единственного члена британской дипломатической миссии, говорившего по-китайски. В своих мемуарах он едва упоминает опиум, хотя позже выступал против его транспортировки.

В 1600 году королева Елизавета I даровала Ост-Индской компании монополию на торговлю на территориях, лежащих за Мысом Доброй Надежды и проливом Магеллана. Совет директоров Ост-Индской компании разрешил поставки опиума с подконтрольных ему территорий. Однако в 1733 году, после указа Пекина 1729 года, лондонское руководство компании запретило перевозить наркотик на своих кораблях, поскольку подозревало моряков в контрабанде опиума в Китай. Несмотря на это, общий ежегодный объем торговли наркотиком к 1760 году оценивался в тысячу ящиков. Торговля, в основном, велась из древнего города Патна, богатого торгового центра в штате Бихар. Опиум, который выращивали в близлежащей местности, ценился очень высоко. В 1756 году разногласия между английской фабрикой, расположенной близ Калькутты, и местным правителем штата Бенгал заставили британцев перейти к активным действиям. Роберт Клайв (1725-1774), командир небольшого войскового соединения, блестяще провел военную компанию, которая легла в основу британского могущества в Индии. В 1763 году Клайв взял штурмом город Патну и передал его Ост-Индской компании. Компания быстро утвердила свою монополию, изгнав местных, голландских и французских торговцев, которые раньше закупали опиум у местных крестьян и составляли конкуренцию англичанам. После 1763 года работники компании в Патне поняли, что Китай с населением 300 миллионов является огромнейшим потенциальным рынком сбыта, и развернули собственную весьма прибыльную торговлю. Однако чтобы их предприятие не противоречило запрету лондонского руководства, служащие Ост-Индской компании продавали опиум частным экспортерам и, тем самым, не участвовали непосредственно в контрабанде наркотика в Китай.

После того, как штат Бенгал стал первым британским владением в Индии, местные чиновники Патны стали вызывать раздражение метрополии. В 1772 году губернатором Бенгала был назначен Уоррен Гастингс (1732-1818). Он получил от Ост-Индской компании приказ реформировать администрацию. На следующий год Гастингс перевел торговлю опиумом на новые рельсы. С этого времени правительство платило крестьянам аванс за выращенный мак, а те обязывались продавать урожай за фиксированную цену только агентствам компании. Опий-сырец очищался, и на каждый брикет ставилась печать компании. Затем наркотик продавали на аукционе в Калькутте. Гастингс никогда не поощрял свободную торговлю опиумом: цена на этот товар резко колебалась, а потому была крайне рискованной. Неконтролируемая торговля могла нарушить шаткий социальный баланс в Бенгале и поставила бы под угрозу проводимую губернатором политику стабильности. Кроме того, Гастингс был заинтересован в увеличении налоговых сборов, так как нуждался в деньгах для своей администрации, но другого более прибыльного источника он не видел. Гастингс ясно изложил свою точку зрения, заявив, что опиум является не предметом первой необходимости, но представляет собой безнравственную роскошь, и поэтому предназначается только для вывоза за границу. По его словам, мудрое правительство должно строго ограничивать внутреннее потребление опия. Иначе говоря, Гастингс не хотел, чтобы подопечные ему индийцы травились опием, однако наркотик вполне годился для экспорта и сбора таможенных пошлин. Запрет Совета директоров Ост-Индской компании не помешал контрабанде наркотика в Китай на других судах, ходящих под британским флагом. Этому способствовали совсем иные стимулы, чем нужда правительства в деньгах.

Европейцы с удовольствием приобретали китайский чай и шелк, но китайцы почти не покупали европейские товары. Главным средством обмена служили серебряные монеты. Индийский опиум стал дополнительным товаром, который уравнивал объем взаимной торговли. Поставки наркотика в Китай продолжались, несмотря на то, что Совет директоров в 1782 году повторил, что компания не будет втянута в незаконную торговлю, и запретил экспорт опиума за ее счет. Лондонские директоры считали, что их руки чисты, но к тому времени, когда Гастингс в 1785 году оставил свой пост, опий давал компании ежегодную прибыль в полмиллиона фунтов стерлингов.

В предыдущий год ответственность за Ост-Индию несли Совет директоров и новое правительственное управление по делам Ост-Индии, которое называлось Контрольным советом и отвечало за контроль и исполнение решений Совета директоров. И директоры компании, и правительственные чиновники остро нуждались в денежных средствах, поэтому монополия на продажу опиума стала необходимой частью индийской финансовой системы. Сменивший Гастингса генерал-губернатор, маркиз Корнуоллис (1738-1805), обнаружил, что крестьян, которые выращивали мак в штате Бенгал, эксплуатировали так, что фактически они работали подневольно. Он предложил отменить государственную монополию на опий, чтобы облегчить положение крестьянства, но премьер-министр Уильям Питт (1759-1806) выступил против, утверждая, что процветание Ост-Индской компании зависит от торговли с Китаем. Забота Питта о запасах серебра, которое тратилось на оплату китайского чая, помогла сохранить статус-кво. Обеспокоенность истощением золотого запаса Британии особенно возросла с началом войны с Францией в 1793 году.

Китайские потребители опиума постепенно перешли на другой сорт мака, в котором содержание морфина было выше. К началу 90-х годов XVIII столетия курение опиума распространилось из южных провинций Китая в северные и западные. Оно стало модным увлечением богатой молодежи, а затем молодых чиновников, в том числе и правительственных. В ответ на это император своей декларацией ввел запрет на импорт наркотика, а также на выращивание мака. Правитель «Поднебесной» заявил, что иностранцам не запрещается производить и употреблять опиум, а также распространять его у себя на родине, но опий не должен попадать внутрь страны, где его тайно покупают и употребляют бродяги, доводящие себя до состояния, недостойного человека. Импорт опиума, тем не менее, продолжался и в XIX веке превратился в международную проблему.

Фармакологические исследования наркотика в Британии подстегнула публикация в 1742 году «Диссертации об опиуме» Чарльза Элстона (1683-1760), профессора ботаники и медицинских препаратов Эдинбургского университета. Его работа описывала в общих чертах три линии исследований, которые господствовали в медицине в течение следующих пятидесяти лет: попытки определить механизм воздействия наркотика, изучение действия опия на сердце и сосудистую систему, определение методов лечения опиумом. Элстон опроверг существовавшую в то время классическую точку зрения, что опиум разжижает кровь. Он утверждал, что наркотик действует не на мозг или кровь, а на нервную систему. Его теорию подтверждают современные научные исследования, однако в XIX веке считалось, что опий всасывается и разносится кровеносной системой.

Шотландский врач Джон Браун (1735-1788) оказал даже большее влияние, чем Элстон. Его работа «Основной принцип медицины» (1780), написанная на латинском языке, обеспечила внимательный круг читателей за рубежом, особенно в Италии и Германии. Книга была переведена на английский язык и издана в Филадельфии, а также в Копенгагене, Милане и других столицах. Под влиянием французского перевода, Наполеон Бонапарт стал приверженцем альтернативной системы лечения. Самой блестящей идеей Брауна была связь большинства заболеваний с ослаблением организма. Автор совершенно справедливо осудил многие господствовавшие в то время методы лечения – особенно очищающие – как ошибочные. В своей книге Браун хвалил опиум как сильнейший стимулятор, которому не было равных. Он учил своих студентов и утверждал в печати, что опийные настойки поднимают у пациентов тонус, от которого, как он полагал, зависели жизненно важные процессы. (Сам Браун страдал подагрой, которую считал результатом астении – имея в виду упадок жизненных сил – и лечил ее опием). Его последователи прописывали опиаты для поднятия жизнеспособности пациентов с выраженной физической слабостью. В результате увеличилось количество так называемых «аномальных случаев», о которых предупреждал Сиднем: у многих пациентов выработалась зависимость от опиума, а многие самолечением испортили себе жизнь.

В отличие от Элстона и Брауна, врач Джордж Янг (1691-1757) утверждал в своей книге «Трактат об опиуме» (1753), что благоприятные эффекты этого препарата зависят от его усыпляющих свойств. Янг был мнительным человеком, щедро применявшим опий для лечения малейших недомоганий. Обычно он принимал двадцать капель настойки на ночь для подавления кашля. Янг приписывал улучшение своего состояния полноценному ночному сну, однако можно заподозрить, что он просто оправдывался в употреблении опия. Он писал, что кашель по утрам исчезает после вечернего приема наркотика, но возвращается после полудня, когда действие опия прекращается. И все же Янг считал, что опиум лечит. Он сожалел, что опий попал в руки шарлатанов от медицины и назначается каждый день не только доброжелательными женщинами в благотворительных целях, но и необразованными медсестрами. Это было опасно, поскольку, как говорил автор, опиум – это яд, который подрывает здоровье и убивает не сразу, а постепенно, в результате необдуманного применения. Трактат Янга предназначался в качестве домашнего справочника. В нем отчетливо отразилось отношение автора к женщинам. В его представлении это были глупые существа, на которых нельзя было положиться. Как матери они ни на что не годились.

«Некоторым детям их любящие мамаши каждый день скармливают разнообразные сладости, конфеты и варенья. Тем, у кого пищеварение уже нарушено, мы назначаем множество лекарств и промываний – и все из-за неправильного питания, в котором их не ограничивают. Обычным результатом этого является постоянное расстройство желудка. Если мать скрывает от доктора сладости и укрепляющие средства, он, скорее всего, пропишет… настойку опия в то время, когда гораздо полезнее был бы мел с водой и соответствующая диета. Таким образом, ребенок постепенно худеет, бледнеет и слабеет, пока его не настигнет какая-нибудь новая болезнь или врач не обнаружит ошибку матери и не исправит ее».

Спустя два столетия знаменитый врач Элмрот Райт (1861-1947) сказал:

«Мужчине очень тяжело понять физиологию и психологию женщины. Он немало удивляется, когда с регулярными промежутками времени обнаруживает у нее периоды повышенной эмоциональности, непоследовательности и потерю чувства меры. Мужчину буквально ошеломляет полная перемена характера у беременной женщины. Его шокирует моральная распущенность женщин, когда они психически нездоровы, и ужасное физическое опустошение от неразделенной любви. А серьезные и продолжительные нервные расстройства в период угасания репродуктивных функций производит на него жуткое впечатление. Все мужчины сталкивались с такими вещами, но ни один не считает, что вправе заговорить об этом».

Медицинскую точку зрения на женщин в XVIII в. уже представил Янг. В истории наркотиков она принципиально важна. Опиум применялся, чтобы привести в порядок чувства женщины и держать ее поведение в пределах, доступных пониманию мужчины-врача. Янг говорил, что его пациенткам всегда угрожают перемены физиологического состояния и приводит типичный случай.

«Одна женщина, довольно слабая, с очень незначительной зависимостью от опиума, медленным, слабым пульсом, холодными конечностями и меланхолическим складом ума получила от опия больше пользы, чем я мог себе представить: он не только прекращал ее месячные, но и подавлял страхи и мрачные мысли. Друзья советовали этой женщине отказаться от наркотика, поскольку в дальнейшем она якобы не сможет без него жить, но она поведала мне по секрету, что скорее откажется от друзей».

Пациентка несколько месяцев продолжала принимать наркотик даже во время беременности и постоянно носила его с собой на случай депрессии. В период месячных Янг рекомендовал принимать опийную настойку, так как, по его мнению, ничто не могло сравниться с ней при расстроенных чувствах, необоснованных страхах и тревоге. Янг лечил приступы тошноты у беременных женщин, как нервное расстройство, и прописывал регулярно принимать по пять капель настойки с мятой и коричной водой или кипяченым со специями вином. Однако на более поздних стадиях беременности он считал опиум неуместным. Янг прописывал четыре грамма опия женщинам знатного происхождения, которые теряли способность здраво рассуждать в результате варварского обращения супруга, и эта единственная доза их исцеляла.

«Фантазии», которые модный врач из города Бат, Джордж Чейн (1671-1743), описал как «истерические и ипохондрические расстройства», ассоциировались, главным образом, с женщинами. Как писал Чейн в своей классической работе «Болезни Англии» (1733), наиболее тревожными симптомами этого заболевания были беспокойство, угнетенность и бессонница. Некоторые пациенты принимали опиум без вреда для себя. У других наркотик сначала вызывал слабое головокружение или очень крепкий сон, затем – слабость, подавленность и тревогу, которые пересиливали даже действие наркотика. Таким образом, настойку опия следовало прописывать только в исключительных случаях, а ее применение – ограничивать абсолютно необходимым периодом времени. Опиаты нужно было обязательно смешивать с ароматическими веществами, которые, возможно, снижали разрушительное действие наркотика. Однако пациенты, применявшие опиум для лечения физических заболеваний, обнаруживали, что у них притупляется эмоциональная боль. В 1787 году у герцогини Девонширской (1757-1806) случились желудочные спазмы, но две небольшие дозы опийной настойки сняли их. Две дозы не принесли вреда, но герцогиня стала применять опиум и как седативное средство. Когда герцогиня страдала из-за любовных увлечений, мать умоляла ее взять себя руки и говорила, что огорчена состоянием ее души и лекарствами, которые она принимает в качестве успокоительных.

Опиум был признанным средством для облегчения страданий умирающих людей. Самуэль Джонсон незадолго перед смертью признался, что небольшие дозы наркотика помогали ему улучшить мрачное настроение. «Умирающему человеку ничто не дается легко», - сказал Бенджамен Франклин (1706-1790), который в последние годы жизни страдал мучительными болями и снимал их опиумом. Роль опиума в жизни смертельно больных пациентов заинтересовала Янга. Он подозревал, что наркотик заставлял его раковых больных умирать раньше, чем если бы они его не принимали. Наркотик мог бы навсегда прекратить их страдания, но Янга не удовлетворяло воздействие опиума на больных туберкулезом в поздней стадии.

«Люди с высоким социальным положением, которым нужно что-нибудь выписывать против каждого недомогания и которые считают, что у нас есть средство от любой болезни, раздражаются, если врач не выписывает лекарства против кашля, чтобы они спокойно спали всю ночь. Таким лекарством может быть опиум, и только опиум. Эти люди принимают его в самом разнообразном виде и понимают, что он снимает кашель и делает сон крепким. Поэтому они продолжают употреблять наркотик, становятся его рабами и должны постоянно увеличивать дозировку. Под влиянием опия они стонут и мучаются всю ночь, а утром встают с тяжелой головой. В последние дни жизни… у них отбивает память, они задыхаются, находятся в полубессознательном состоянии и постоянно страдают диареей. Такие люди без опиума умирают телом и умом. Их не сравнить с теми, кто умирает, не приходя в сознание».

Пациенты Янга типичны в том, что касается требований от врача особых лекарств и желания получить нужную дозировку. Самолечение было обычным делом. Более того, легковерные и переутомленные люди продолжали искать исцеление, используя фармакологические препараты. Парацельс, среди прочих, хвастался универсальным средством от всех болезней, которое на неопределенное время продлевает жизнь. Френсис Бэкон (1561-1626) утверждал, что, смешивая ладан с человеческой кровью, он открыл тайну вечной жизни. Европейцам мало было вновь обретенного собственного «я». С конца XVII в. они начали экспериментировать со своей внутренней индивидуальностью и продолжительностью жизни, словно человек – это машина, которую можно смазать и настроить. Подобные эксперименты были следствием периодически возникающего желания представить человека, как ошибку природы. «Жизнь – это неизлечимая болезнь», - провозгласил в 1656 году Абрахам Коули (1618-1667).

В XVIII в. появились бесчисленные шарлатаны, продававшие лекарства от всех недугов, которые якобы преобразовывали человеческую природу. Такие «целители» являлсиь эквивалентом разнообразных гуру и проповедников гербалайфа конца XX столетия, хотя иногда они демонстрировали такую безжалостность, которая присуща современным наркобаронам. Самозванец Д’Элю, например, сколотил себе состояние, сбывая состав, гарантировавший, по его словам, бессмертие. Жертвы этого шарлатана травились веществами, содержавшимися в его препарате. Такой же самозванец, граф Калиостро, утверждал, что дожил до 200 лет, благодаря своему тонизирующему средству – «эликсиру жизни».

Результатом действий этих жалких мошенников было то, что врачи предпочитали применять лекарства собственного изготовления, а не пользоваться новейшими открытиями в фармакологии. Массовому распространению шарлатанства способствовала также алхимия. Например, моча долгое время привлекала внимание алхимиков, благодаря своему золотистому цвету и геометрически правильным кристаллам солей. В 1669 году один гамбургский алхимик, подогревая сброженную мочу в течение нескольких месяцев, впервые выделил фосфор. Полвека спустя, в 1779 году, ученые нашли фосфор в мозге человека, и этот факт предоставил мошенникам новые возможности. Обнаружение фосфора в гениталиях и мозговой ткани привело к тому, что и фармакологи, и шарлатаны стали прописывать это вещество в качестве тонизирующего, сексуально возбуждающего средства – иногда в опасной для жизни дозировке

В то время существовало очень немного лекарств, с помощью которых можно было сделать нечто большее, чем облегчить симптомов и утолить боль пациента. Поэтому вполне понятно стремление врачей увеличивать дозы наркотика. Элстон ожидал, что повседневное применение опиума европейцами выработает у них привычку к наркотику. Отношение Янга было таким же оптимистичным. Он считал, что в результате длительного и устойчивого потребления опия, пациенты привыкнут к его наркотическим свойствам, и он станет надежным лекарством. Тем не менее, в середине XVIII в. не существовало методов оценки воздействия какого-либо наркотика на характер человека. В действительности, ученые еще не сошлись во мнении, был ли опиум стимулятором, депрессантом или галлюциногеном. Еще в 1843 году известный английский токсиколог советовал принимать разумный, хорошо сбалансированный наркотик, который восстанавливает тело, давая разуму полноценный отдых. Этот наркотик – опиум – он считал стимулятором. Однако споры теоретиков в XVIII веке мало влияли на фактическое применение опиума в светской среде. Опиаты стали использовать шире, и в то же время ему меньше стали доверять образованные люди. В 1780 году, когда модная поэтесса Энн Сьюард (1742-1809) написала «Сонет об опиуме», опиаты рассматривались как ловушка для слабовольных.

So stands in the long grass a love-crazed maid.
Smiling aghast; while stream to every wind
Her garish ribbons, smeared with dust and rain;
But brain-sick visions cheat her tortured mind,
And bring false peace.
Thus, lulling grief and pain,
Kind dreams oblivious from thy juice proceed,
Thou flimsy, showy, melancholy weed.

И вот стоит в траве высокой девушка, обезумевшая от любви.
Развеваются на ветру ее пестрые ленты, все в пятнах от пыли и дождя.
Но болезненные видения лгут ее измученному разуму,
Принося ложный покой.
Так, доставляя временное успокоение,
Сладкие сны забвения приносит сок
Хрупкого, яркого, печального цветка.

Несмотря на энтузиазм Джонса, люди, употреблявшие опий не отличались блистательным умом. Когда сэр Роберт Годсколл (1692-1742), лорд-мэр Лондона, обратился с петицией в Палату общин, Хорес Уолпол (1717-1797) заметил, что его речь была настолько скучной, что можно было подумать, будто лорд-мэр принимает опиум. Однако другие ораторы прибегали к опиуму с большим успехом. Великий адвокат Томас Эрскин (1750-1823) готовился к особо важным слушаниям в суде, принимая одну таблетку опия, помогавшую ему успокоить нервы и достигнуть высот красноречия. Он мог бы считать эти таблетки стимуляторами, но они не разрушили ему ни личную жизнь, ни карьеру. В 1806 году его назначили на высшую юридическую должность – лорд-канцлером Британии – и присвоили рыцарское звание. Тем не менее, опиум мог способствовать его печально известной поглощенности самим собой. «Он говорил так хорошо, что я никогда не уставал его слушать, даже когда он был занят только одним предметом – самим собой – о чем хорошо знали его близкие друзья и приписывали это усталости», говорил об Эрскине Байрон.

Жизнь и смерть наркоманов служили темой многих историй. Наркотик мог легко уничтожить надежды и очарование молодости. «Очень прискорбно видеть бедняжку леди Бошан в таком состоянии», писал Хорес Уолпол в 1772 году за несколько месяцев до смерти двадцатидвухлетней сказочно богатой наследницы, вышедшей замуж за сына могущественного маркиза. «Опиум – плохой товарищ», делал вывод Уолпол. Такого же мнения придерживался Самуэль Джонсон, считавший этот наркотик полезным слугой, но опасным хозяином – однажды ему пришлось успокаивать сильный кашель большим количеством опиума, в гораздо больших дозах, чем принимал сам. Опиумные микстуры использовались против укачивания в поездках. Мать Джейн Остин, по совету одного фармаколога, снимала усталость в путешествиях настойкой опиума, принимая двенадцать капель на ночь. Беспокойных грудных детей при поездках в тесных каретах успокаивали опием. Граф Бессборо (1758-1844), готовясь в 1793 году к путешествию в Неаполь, уложил в аптечку опийную настойку для своего шестилетнего сына. Она не причинила вреда мальчику, выросшему и ставшему после долгой парламентской карьеры бароном де Моли.

Уильям Уилберфорс (1759-1833), политик и филантроп, выступавший против работорговли, в 1788 году перенес такие острые кишечные боли и несварение желудка, что его друзья распрощались с ним. После того, как врач с большим трудом уговорил Уилберфлорса принять небольшую дозу опиума, он выздоровел, но оставшиеся сорок пять лет жизни не расставался с наркотиком. Уилберфорс боялся, что если он бросит принимать опий, у него снова начнутся желудочные боли, но, вероятно, это было только оправданием. Один раз, отвечая на вопрос, почему у него почернели пальцы, Уилберфорс ответил, что принимает опий, которому обязан ораторским успехом. Он, однако, был благоразумен и выполнял свою работу, не увеличивая дозировку. Хотя Уилберфорс так и не смог избавиться от наркотической зависимости, он не говорил о ней всей правды.

«Когда я выпиваю стакан вина, я чувствую, как оно действует на меня, - утверждал он. – Но когда я принимаю опиум, то не чувствую его эффекта».

Этому трудно поверить. Репутация Уилберфорса осталась незапятнанной, а честь Роберта Клайва (позднее лорда Клайва Пласси), которому Ост-Индская компания обязана упрочением своего положения в Южной Азии, подверглась нападкам недоброжелателей. В 1752 году с Клайвом случились тяжелые желудочные колики, сопровождавшиеся острым разливом желчи. Он страдал желчнокаменной болезнью, которая обострялась хронической малярией. Желудочные спазмы преследовали его всю жизнь, и часто после приступа состояние Клайва было тяжелым и подавленным. Чтобы снять физическую боль, ему давали опиум, кроме того, он принимал наркотик при депрессии. Однако Клайв не употреблял опий постоянно, во все увеличивающихся дозах, как хронический наркоман. Он умер во время ужасного приступа болезни в 1774 году. Он очистил кишечник, и боль вернулась с такой силой, что в агонии он вонзил себе в шею нож. Немедленно пошли слухи, что смерть наступила от наркотика: еще в 1968 году один уважаемый историк утверждал, что Клайв умер от передозировки опия, принятого преднамеренно или по ошибке во время депрессии. Причем самую депрессию считали и причиной, и результатом приема наркотика.

Мысль об опиуме тайно лелеял еще один знаменитый военачальник, король Фридрих II Прусский (Фридрих Великий, 1712-1786) . После поражения от австрийцев он признался советнику, что ненавидит свою должность, которую предназначила ему слепая судьба, но есть у него способ покончить с игрой, когда она станет невыносимой. Приоткрыв одежды, он показал висевший на ленте маленький золотой овальный медальон. В нем лежали восемнадцать таблеток опиума – вполне достаточно, чтобы уйти туда, откуда не возвращаются.

Такие камеи с наркотиком носили все представители имущих классов. Возможно, самым значимым аспектом в отношении беднейших слоев населения к опиуму было то, что его не употребляли европейские преступники. Об этом свидетельствует родившийся в Амстердаме врач и философ Бернар Мандевилль, поселившийся в Лондоне и написавший «Басню о пчелах». Он говорил, что поддержание гражданского порядка зависит от признания социальных различий. Аппетиты и намерения низших слоев сдерживают не религиозные лидеры, а осторожные политики. Мастерство политиков заключается в том, что вначале они расчленяют общество, а затем льстят одним социальным слоям и подчиняют себе другие. Порядочные люди содержали семьи, должным образом воспитывали детей, платили налоги и были полезны обществу более чем в одном смысле. Похвалы политиков льстили их самолюбию. Чтобы сохранять расслоение общества, нужны были социальные подвиды – то, что в конце ХХ столетия стали называть низшими слоями. Политики, писал Мандевилль, заклеймили некоторые социальные группы как презренные и ограниченные. Их представители постоянно искали удовлетворения своим сиюминутным интереам и не заботились о нуждах общества. Такие люди были якобы совершенно неспособны на самопожертвование, у них не было более высокой цели, чем личная прихоть – такая, как например, сладострастие. Тем не менее, во времена Мандевилля наркоманы не считались отбросами общества. Опиумная настойка не являлась социальным злом. Хотя автор относился к ним двусмысленно, основную опасность он видел в крепких алкогольных напитках. В своем «Трактате об ипохондрии и истерике» (1711) он назвал воздействие опиума не совсем понятным, так как на разных людей наркотик действовал по-разному, но оставался настолько привлекательным средством, что многие врачи не обращали внимания на его побочные эффекты. Если в Европе XVIII в. опиумная субкультура была незаметна или не существовала вообще, то путешественники по Ближнему Востоку постоянно сообщали о ней.

Их рассказы продолжали оказывать влияние на западное восприятие наркозависимости. Предположения о культурном превосходстве европейцев не перерастали в категоричные утверждения. В 1721 году французский философ, барон Шарль Луи де Монтескье (1698-1775), опубликовал в Голландии «Персидские письма» - вымышленную переписку с двумя персами, якобы приезжавшими в Париж и Венецию. В них автор даже не намекает о превосходстве западной цивилизации. Один из вымышленных путешественников Монтескье сравнивает вино с опием и говорит, что вино – самый страшный дар природы человеку.

«Ничто так не запятнало жизнь и добрую славу наших монархов, как невоздержность: она - самый ядовитый источник их несправедливостей и жестокостей. Опиум предпочтительнее.»

Монтескье отмечает, что на Востоке так же усердно ищут средство против уныния, как и против самых опасных болезней.

«Человеческий дух - само противоречие. На разгульных пирах люди с бешенством восстают против всяких предписаний, а закон, созданный для того, чтобы сделать нас праведными, часто только усугубляет наши пороки».

В течение десяти лет после основания Левантской компании, в Европе продолжали публиковать многочисленные повествования путешественников, знакомившие читателей с употреблением опиума для увеселения. Но в XVIII веке рассказы англичан об Османской империи отличались меньшей терпимостью к разрушающему воздействию опиума. Сэр Джеймс Портер (ум. 1786), британский посол в Константинополе на протяжении пятнадцати лет, полагал, что у турок существовала врожденная порочность. В ХХ столетии это назвали бы врожденной зависимостью. Портер писал, что несмотря на запрет алкоголя, турки пили вино, и это зло начинает распространяться в высших кругах. Возможно, как и во многих других случаях, ограничения лишь усиливали желание и разжигали жажду. Автор отмечал, что из-за религиозных предрассудков или страха быть обнаруженными, неверные часто переходили с вина на опиум, который так же опьяняет и вероятно имеет даже худшие последствия для тела и ума. Его неприязнь разделяли многие европейцы в Константинополе, где употребление опиума считалось порочной привычкой.

Современник Портера, Александр Рассел (ум. 1768), был врачом в английском поселении в городе Алеппо. По его мнению, интерес европейцев к использованию опиума в исламском мире был преувеличен. Он писал, что не смог найти доказательства повсеместному употреблению опиума в Турции. Однако, в Константинополе он был более распространен, чем в Алеппо, где этот наркотик считался не менее скандальным, чем вино, и где его открыто потребляли лишь те, кто не заботился о своей репутации. Джеймс Деллевей, служивший священником и врачом в британском посольстве в Константинополе, в 1798 году согласился, что одурманивание этим пагубным веществом было менее распространено, чем говорилось в печати. Рассел описывал наркоманов, как глупцов, чье дурное поведение предзнаменовало разрушение социальных барьеров и классовой иерархии – необходимых факторов для сохранения мира и процветания страны. Представители высших слоев иногда развлекались вместе с людьми низкого происхождения, которые чрезмерно увлекались опиумом, писал Деллевей. Однажды он наблюдал, как одурманенный наркотиком слуга стал считать себя важным и богатым человеком.

«Он расположился на углу тахты, дерзко разговаривал с хозяином дома, стал рассуждать о том, как нужно вести дела, приказывал привести к нему людей, ругал их или приказывал посадить в тюрьму, оскорблял одних чиновников, заставляя их ждать, и назначал других. Посреди этого сумасбродства, один из пажей, заранее получивший приказ, подкрался к слуге сзади и неожиданно громко застучал ставнями. В ту же секунду волшебство пропало. Несчастного [слугу] охватила обычная дрожь, трубка выпала из его рук. Он прибегал к [опиуму], как единственному средству утешения».

Расселу, как врачу, было понятно вредное воздействие опия. Он писал, что люди, чрезмерно зависимые от этого разрушающего средства, редко доживали до старости, их обычно хоронили в жалких безымянных могилах. Очень немногие могли выдержать последствия отказа от наркотика. В 1784 году француз, барон Франсуа де Тот (1733-1793), описал площадь в Константинополе, которую называли «Рынок наркоманов», и куда с соседних улиц каждый вечер сходились любители этого наркотика. На одной стороне площади стоял длинный ряд маленьких, закрытых зеленью беседок с лежанками для клиентов. Покупателям давали опийные таблетки, которые они запивали водой.

«Через три четверти часа или час этих людей охватывала желанная задумчивость, под ее влиянием они принимали тысячи различных поз – всегда экстравагантных и всегда смешных. В этот момент общая сцена становилась наиболее интересной: все актеры были счастливы, каждый возвращался домой в состоянии полной потери рассудка, которого нельзя достичь без помощи наркотика. Не считая прохожих, которые развлекаются тем, что заставляют принявших опиум говорить разные глупости, каждый чувствует себя и выглядит тем, кем желает».

Важно отметить, что в рассказах и Рассела, и де Тота, принявшие опиум люди воображают себя богаче, чем в реальной жизни. Как и в случае с героином и кокаином в конце ХХ века, потребление опиума имело некую связь с социальными или экономическими лишениями. Европейцы считали ближневосточное злоупотребление наркотиком эквивалентом алкоголизма у беднейших рабочих у себя на родине. Самуэль Джонсон говорил, что в Турции так же постыдно принимать слишком много опиума, как и в европейских странах – напиваться допьяна. Деллевей подтверждал, что в Турции на человека, пристрастившегося к наркотику, смотрят с такой же жалостью или отвращением, как в Европе – на беспробудного пьяницу. Однако здесь к концу XVIII века стыд перед соседями в рабочих районах начал терять свою былую силу. В 1798 году парижский секретный агент доносил, что в густонаселенных кварталах, где люди не почти не знают друг друга, почти невозможно поддерживать порядок, потому что тем, кто его нарушает, не нужно краснеть перед знакомыми. Такое развитие событий в следующем столетии вызовет большую тревогу.

К началу XIX века опасность продолжительного применения опиатов в медицинских целях получила такую же известность, как и их успокоительные качества. Хотя среди ученых не существовало согласия относительно механизма воздействия этого наркотика, уже существовала мощная международная сеть поставок. В Европе наркотическая субкультура еще не появилась, однако было известно, что в мусульманских странах существует традиция потребления опиума ради получения удовольствия. В этих странах сформировался обособленный околопреступный мир, представители которого предавались унизительному, не подобающему христианину наркотическому саморазрушению. А тем временем в Европе презренная городская беднота, судя по всему, стала забывать совесть.

Всемирная история наркотиков, глава 3. Эпоха новых открытий

Это – эпоха новых открытий,
Эпоха убийства тела и спасения души.
Лорд Байрон

Чем цивилизованнее человек, тем сильнее в нем проявляется актер. Он хочет поставить спектакль и создать иллюзию собственного «я». Эммануил Кант

wine_595.jpg

Отношение западного общества к наркотикам изменилось с 20-х годов XIX столетия. В этом десятилетии культовой книгой стала «Исповедь англичанина, любителя опиума» Де Квинси. Открытый незадолго до этого алкалоид морфин приобрел широкую популярность как у врачей, так и у пациентов. Противоречия, связанные с торговлей опиума в Китае, обострились. Позже, в 1840-х годах гашиш стал обычным развлечением кучки французов, с удовольствием принимавших наркотик для самоутверждения и считавших себя избранными представителями общества, подрывающими его устои. Хотя отношение к наркосодержащим веществам изменилось благодаря известности некоторых представителей элиты, на потребление наркотиков также повлияли новейшие научные открытия, индустриализация и политика колонизации. Например, интерес к каннабису среди британских врачей в Индии возрос в результате французской оккупации Алжира.

Хранение наркотиков с немедицинскими целями не преследовалось законом вплоть до ХХ века (за исключением некоторых городов США, начиная с 70-х годов XIX столетия). Тем не менее, во времена, когда мнение соседей было еще достаточно эффективным средством воздействия – исключая густонаселенные городские трущобы – считалось, что потребление наркотических средств оскорбляет общественную нравственность. Уже в 1814 году опиум назвали «губительным лекарством». К 1840-м годам наркоманов стали описывать в истории болезни, как неспособных к самоконтролю правонарушителей, чьи пороки, приобретенные по собственной прихоти, не могли привести ни к чему хорошему. Говоря об опиуме, китаист сэр Джордж Стонтон осудил порочную привычку принимать опасное лекарственное вещество, которое следовало использовать исключительно в медицинских целях.

Возможность регулировать внутренние поставки опиума возросла после создания в 1841 году Британского фармакологического общества, но на деле стала реальной только с принятием в 1868 году Закона о фармацевтических средствах и ядовитых веществах. В 1815 году цена сухого индийского опиума составляла около трех гиней за фунт, а турецкого – восемь гиней. Один гран опиума был равен 25 каплям опийной настойки. Медицинская болеутоляющая дозировка составляла один-два грана (или 25-50 капель) каждые шесть часов. Как и в прошлом столетии, в XIX веке опиум в Англию поступал, в основном, из Турции. Из 50 тонн опиума, импортированного в 1827 году, 97,2 процента приходилось на долю турецкого сырья. В 1840 году Англия импортировала 23 тонны: 65,2 процента из Турции, 24,6 процента из Индии, а остальное закупали в Египте и во Франции. По свидетельству современников, индийский наркотик был слабее и имел большее количество примесей.

В условиях индустриализации общества произошли изменения в потреблении наркотиков, усилилось осуждение их открытого применения. Новая экономика создала беспрецедентную ситуацию для распространения наркотиков. Одна лондонская газета писала в 1839 году, что английским обществом управляют два основных стремления: желание обогатиться с тем, чтобы овладеть благами этого мира, и мрачное, унылое беспокойство по поводу счастья в мире будущем. Причины этих чувств были очевидны. Как писала та же газета,

«Трудности борьбы за существование, сосредоточение населения в больших городах, всеобщая озабоченность рутиной повседневной работы, приспособление к мелочным ограничениям запутанных законов – вот основные факторы, способствующие такому итогу… ежедневные, постоянные раздумья приводят людей к вопрос о деньгах и о цене денег. Преобладание беспокойства, постоянная тревога, отсутствие удовольствий и домашнего отдыха являются результатом трудностей и неопределенности, связанных с добыванием средств на жизнь. Все это омрачает характер и растлевает сердце, направляя человека либо на путь потворства своим порочным и жестоким прихотям, либо склоняя к фанатизму».

В ответ на тенденции новой, индустриальной эпохи, в начале XIX века зависимость от наркотиков стала все теснее отождествляться с пороком и созданием собственных невыносимых условий существования. Наркоманов представляли как терзающих самих себя дьяволов, обреченных на вечное проклятие. Кольридж считал наркоманию адским самоистязанием грешников: скованные излюбленной страстью и тираническим адским пороком, с помощью неизвращенного понимания они все же узнают и живописуют дорогу к Небу. Поэт полагал, что ад – это следствие заболевания души, которая предоставлена самой себе или подвергается дополнительным мукам со стороны того самого материального тела, где она обитала раньше.

Изменения в отношении к наркотикам имели долговременное влияние на политику и поведение человека. Они развивались в европейской культуре, где представители правящих классов пользовались доверием, когда употребляли опиум, в то время как беднейшие слои вызывали подозрение. Когда в 1805 году лорда Мелвилла (1742-1811) обвинили в коррупции, его жена смогла заснуть только с помощью опийной настойки. Знатные женщины Парижа также не всегда скрывали своего увлечения опиатами. Герцогиня Д’Абран (1785-1838), оставшись вдовой, курила опиум. Ее мужем был маршал Наполеона, Жюно, сосланный в провинциальную Иллирию8 и покончивший с собой, выпрыгнув из окна. Однажды Жюно послал два батальона хорватов, только для того, чтобы они очистили Дубровник от соловьев. Салон его вдовы посещали представители высшего света. Там можно было встретить всех оставшихся в живых последователей бонапартизма, а также нескольких писателей и художников, чей гений, как и наряды, отражали ультра-республиканские пристрастия. Сигареты герцогини Д’Абран служили для успокоения чувств и едва ли были вызовом обществу. Ее поведение, как и поведение леди Мелвилл, не считалось постыдным, однако подобные привычки среди беднейших слоев вызывали стойкое неприятие.

Поэт Самуэль Тейлор Кольридж (1772-1834) жаловался в 1808 году, что употребление опиума распространилось слишком широко. В Ланкашире и Йоркшире люди низшего сорта постоянно принимали опиум. В маленьком городе Торп аптекарь сообщил Кольриджу, что в базарные дни он продавал по два-три фунта опиума и по галлону (4,54 л) опийной настойки, и все это – рабочим. Подобное положение, несомненно, требовало принятия соответствующего законодательства. Однако Кольридж считал, что для имущих классов гласность была предпочтительнее законодательства. Он заявлял, что никому не дано чернить доброе имя Уилберфорса за то, что он долгие годы испытывал необходимость в опиуме. Если поговорить с любым известным аптекарем или практикующим врачом, особенно в лондоском Вест-Энде, то он сказал бы, что от этой беды страдали многие знатные персоны.

На самом деле жертвой этой привычки стала самая знатная персона в стране – опийную настойку принимал монарх. Георг IV (1762-1830) был умным и живым мальчиком, который вырос в здорового, красивого подростка. Он был единственным, кто обладал архитектурными и художественными способностями в абсолютно обывательской семье. Но ему требовалось изобилие во всем, и к тридцати годам он превратился в тучного сибарита. О его употреблении опиатов стало известно в 1811 году, когда он был еще принцем Уэльским. Осенью того года он исполнял обязанности регента при своем неизлечимо больном отце и пытался набрать в кабинет министров, которые стали бы единомышленниками – но безрезультатно. Причуды будущего короля ввергли его в огромные долги. Затем в ноябре он вывихнул лодыжку в удалом шотландском танце. Это происшествие привело к полному упадку духа. Принц постоянно лежал на животе, принимая по 100 капель опийной настойки каждые три часа. Его придворный, сэр Уильям Фремантл (1766-1850), вспоминал, что принц ничего не подписывал и ни с кем не разговаривал о делах. Хотя брат Георга IV, герцог Кумберлендский (1771-1851) протестовал, что все это – выдумки, Фремантл полагал, что принц был настолько растерян и обеспокоен лежащей перед ним перспективой правления страной, что был просто не в состоянии сделать решительный шаг. Ему не хватало душевных сил на любое действие. Безусловно, нервное расстройство принца не было вымышленным, иначе его пришлось бы считать рабом наркотика. Он мучился так, что его врач, сэр Уолтер Фаркар (1738-1819), говорил об агонии боли и страданиях души, которые приводили чуть ли не к расстройству сознания. Принц вышел из кризисного состояния в 1812 году, но его ненасытность и неспособность врачей ограничить его желания означали, что дозы опийной настойки периодически возрастали.

После восхождения на трон в 1820 году зависимость Георга IV от опиума стала неуправляемой. Два его медицинских советника сходились во мнении о пристрастии короля к шерри и опиуму. Сэр Уильям Найтон (1766-1836) полагал, что опийная настойка сведет его с ума. Сэр Генри Халфорд (1766-1844) говорил, что алкоголь станет причиной сумасшествия, если он не бросит употреблять наркотик. Он также полагал, что если не разрешать королю принимать небольшие дозы наркотика, он прибегал бы к значительно большим дозировкам. Манеры монарха отнюдь не улучшились. Чарльз Гревилль (1794-1865), член Королевского совета, пришел к заключению, что монарх – избалованное, эгоистичное, отвратительное животное, которое не делает ничего, что ему не хочется. К 1827 году Георг IV почти ослеп: у него была катаракта на обоих глазах, из-за подагры он едва мог держать перо. Необходимость общаться с министрами приводила его в сильное волнение. Например, перед встречами с министром иностранных дел, лордом Абердином (1784-1860) он принимал сто капель опийной настойки. Политики и придворные обсуждали его жадность с презрительным удивлением.

«Как вы находите вчерашний завтрак больного», - осведомлялся Веллингтон в апреле 1930 года. На том завтраке монарх съел двух голубей и три бифштекса, выпил три четверти бутылки мозельского вина, фужер сухого шампанского, два фужера портвейна и фужер бренди. Он принял опий на ночь, перед завтраком, предыдущим вечером и с утра. Спустя два месяца Георг IV скончался. Личный врач монарха, сэр Генри Халфорд, позже подписал меморандум, подготовленный сэром Бенджамином Броуди (1783-1863). Этот документ был направлен против торговли опиумом в Китае и представлял собой авторитетный медицинский комментарий о разрушительной силе опиума, жертвой которой стал Георг IV. В меморандуме говорилось, что каким бы полезным ни был опий как медицинский препарат, постоянное употребление наркотика имело самые печальные последствия. Ему сопутствовало нарушение здоровых функций пищеварительной системы, упадок умственных и физических сил, а также превращение наркомана в бесполезного, худшего члена общества. Георга IV не любили. «Таймс» посвятила ему некролог, в котором отразилось возмущенное неодобрение промышленно развитого общества XIX века. В некрологе говорилось, что король никогда не мог понять значения денег, он никогда не экономил. Можно было только сожалеть, что глава государства, который должен служить примером для сограждан, вел такой расточительный образ жизни. Его мотовство позорило недавно зародившийся капитализм. Как недальновидный потребитель, он воплощал все пороки, которыми заражено передовое, но коррумпированное общество. Никаких пышных речей «Таймс» не печатала. В некрологе говорилось, что никогда еще не было человека, о котором сограждане сожалели бы менее всего,. Привычки Георга IV, включая наркотическую зависимость, едва ли соответствовали стандартам среднего класса в эпоху ускоренной индустриализации. (Как известно, увлечение наркотиками не способствует экономии средств и производительности труда). Говоря словами Халфорда и Броуди, которые так хорошо выражали отношение к наркотикам, покойный король был «хуже, чем бесполезен». Историки недооценили роль Георга IV в формировании отрицательного отношения нации к наркоманам – ему немало способствовали и показное увлечение монарха опиумом, и роскошный павильон с пагодами в Брайтоне, напоминающий гарем восточного вельможи.

Историки, однако, сходятся во мнении, что отношение британцев к опиуму изменили финансовые вопросы, связанные со смертью одного шотландского аристократа древнейшего рода, жившего в нищенских условиях. Традиционно страховые компании использовали свое финансовое могущество, чтобы подразделять своих клиентов на различные категории и навязать клиентам поддержку капиталистического производства. И как правило, они пользуются своим привилегированным положением, чтобы избежать платежей по страховым полисам. Один наркоман с пожизненным стажем (доживший до 74 лет) рассказывал, что страховые конторы того времени с ужасом смотрели на тех, кто принимал опиум. За несколько месяцев его отказались страховать четырнадцать компаний подряд по той простой причине, что он был наркоманом. Он считал, что это было глупостью с их стороны – как и всякий другой предрассудок. Закоренелым алкоголикам в страховании не отказывали, однако пьянство было не менее опасно. Во время правления Георга IV одна страховая компания решительно заявила о своем неприятии опиума и затеяла медицинскую дискуссию с далеко идущими последствиями.

В 1826 году сэр Джон, тридцать первый граф Мар (1772-1828), застраховал свою жизнь на три тысячи фунтовстерлингов в качестве гарантии по кредиту Шотландского банка. Сэр Джон недавно унаследовал от отца графский титул, но был лишен своих родовых владений. В 1827 году он обнаружил, что не имеет ни пенни, и превратился в затворника. Граф принимал опиум в течение тридцати лет, и к концу жизни ежедневно покупал две-три унции опийной настойки. В 1828 году, после его смерти от желтухи и водянки, Эдинбургская компания по страхованию жизни отказалась платить по полису, получив сведения, что граф употреблял опиум в таких количествах, которые укорачивают жизнь. Компания утверждала, что сэр Джон должен был предупредить о своей зависимости, когда заключал договор – тогда компания или отказалась бы от страхования, или назначила более высокие страховые выплаты. Кредиторы графа, которые пытались получить три тысячи фунтов, возражали, что его здоровье было подорвано не перед заключением договора, а позже – в результате плохого состояния дел. Кредиторы отрицали, что у графа имелась зависимость от опиума, а если имелась, то она не имела пагубных последствий для здоровья. Эдинбургская страховая компания проиграла дело в суде, так как перед заключением договора не узнала о привычках и пристрастиях покойного. Тем не менее, проблема была решена не полностью и продолжала существовать.

В числе экспертов на суде свидетельствовал шотландский врач и токсиколог, сэр Роберт Кристисон (1797-1882). Он не сомневался, что постоянное употребление опиума подрывало здоровье человека и сокращало жизнь. Однако десять собранных им историй болезни показали, что до старости доживали даже хронические наркоманы. Фармацевт Джонатан Перейра (1804-1882) поддержал позицию Кристисона и выступил против предположения, что большие дозы наркотика при пероральном применении или курении – даже в случае постоянного употребления – наносят вред здоровью. В ответ один лондонский хирург представил шесть собственных историй болезни, которые указывали, что пагубная зависимость от опиума укорачивает жизнь. Другие специалисты признавали, что здоровье и долголетие наркоманов зависели от их состояния, темперамента и физического состояния.

Уильям Марсден (1754-1836) писал, что солдаты на острове Суматра и другие его жители, употреблявшие чрезмерные дозы опиума, обычно выглядели истощенными, но в других отношениях вели себя несдержанно и буйно. С другой стороны, торговцы золотом из местных племен, которые были энергичным, трудолюбивым народом, имели такое же пристрастие к наркотику, как и все остальные, однако являлись самыми здоровыми и жизнерадостными людьми на острове. Англичанин, живший в 40-х годах на острове Пенанг в Малаккском проливе, сомневался, что состоятельные китайцы укорачивают себе жизнь порочной привычкой, которая так разрушительно действует на бедных. Писатель Вальтер Скотт (1771-1832), принимавший настойку опия для утоления сильных болей в желудке, отмечал, что 60-80 капель были для него чрезмерной дозой и вызывали тяжелое похмелье. И наоборот, на начальника речной полиции Лондона, Джона Хэрриотта (1745-1817), 80 капель почти не действовали, вызывая лишь легкое головокружение. По его словам, за границей он был свидетелем необычного воздействия опиума, в Англии много слышал о силе этого наркотика и был удивлен, что он не действовал на него самого.

Еще более значительное культурное влияние, чем дело графа Мара, имела публикация «Исповеди английского любителя опиума» (в 1821 году выходившая по частям в журнале, а на следующий год изданная отдельной книгой). Ее автор, Томас Де Квинси, воспитывался одинокой матерью – строгой, требовательной, бдительно следящей за сыном моралисткой, чей взгляд на жизнь можно символизировать предостерегающе грозящим пальцем. У Де Квинси выработалась фаталистическая вера в воздаяние за грехи, он легко попадал под влияние более сильных личностей и чувствовал нерешительность, когда приходилось брать на себя ответственность. В его фантазиях присутствовал оттенок духовного мазохизма, который служил причиной припадков самоуничижения. Но хуже всего было то, что, повзрослев, он остался почти по-детски беспомощным. Он не стал хозяином самого себя, поскольку слишком долго строил свою жизнь как бы в отместку матери. Впервые Де Квинси попробовал опиум в 1804 году, чтобы снять приступ лицевой невралгии. Боль прошла мгновенно, и он продолжал применять опиум вначале во время приступов, а затем – чтобы отвлечься от материальных трудностей и облегчить душевные страдания. Потом Де Квинси стал использовать наркотик для удовольствия: раз в неделю он обязательно ходил в оперу или на концерт под воздействием опия, который, как он писал, обострял чувственное наслаждение музыкой. Благодаря этому Де Квинси стал одним из первых европейцев, кто сознательно принимал наркотик для усиления эстетического наслаждения, а не для снятия боли.

Иногда наркоманы являются выразителями эмоциональных крайностей или утверждают, что испытывают глубокие переживания, и тем самым маскируют свою неполноценность в том, что касается обычных человеческих чувств. Наркоманы склонны к тайным ритуалам, которые заменяют им чувство ответственности нормальных людей. Некоторым нравится представлять себя одиночками, обитающими в темных закоулках общества. В этом им помогает анонимность, которую легко сохранить в больших городах. В 1827 году сэр Булвер-Литтон (1803-1873) признался: «Тот, кто живет в окружении миллионов, думает об одном – о себе». С подобными ощущениями Де Квинси исследовал трущобы Лондона после принятия опия. В своих блужданиях он старался сохранить инкогнито и наслаждался чувством одиночества посреди толпы. Затем он переехал в Эдинбург и вращался в литературных кругах, где его признавали интересным собеседником. Однако общение с поклонниками отнимало у Де Квинси много физических и моральных сил. Он пытался восстановить их с помощью наркотиков – подавленный нищетой и мрачными предчувствиями, он не расставался с опиумом. К 1815 году ежедневная доза Де Квинси составляла 320 гран (8 000 капель опийной настойки), хотя не так давно он пытался ее снизить. Опийные сны вызывали «темный ужас», который преследовал его в часы бодрствования. Отрывок из такого ночного кошмара 1818 году передает его чувство вины:

«На меня пристально глядели, кричали, ухмылялись, без устали стрекоча, мартышки и попугаи. Я вбегал в пагоды и был веками прикован к их верхушкам или томился в потайных комнатах. Я был идолом. Я был жрецом. Мне поклонялись. Меня приносили в жертву. Я мчался от гнева Брахмы через все леса Азии. Вишну ненавидел меня, а Шива подстерегал повсюду. Неожиданно я столкнулся с Изидой и Озирисом. Они сказали, что я совершил ужасное деяние, перед которым трепетали ибисы и крокодилы. Я жил тысячи лет, и меня хоронили в каменных гробницах вместе с мумиями и сфинксами, в узких подземельях, в сердце вечных пирамид. Меня целовали прокаженные пасти крокодилов. Меня проклинали неописуемо чудовищными проклятиями, и я лежал в тростниковых болотах и нильском иле».

В 1821 году Де Квинси вернулся в Лондон, где, пытаясь избежать нищеты, занялся журналистикой. Первым результатом стала журнальная публикация «Исповеди англичанина, любителя опиума». «Исповедь» была написана, в первую очередь, чтобы удовлетворить острую нужду в деньгах. А значит, Де Квинси необходимо было учитывать мнения и настроения читателей из среднего класса. «Исповедь» получила признание именно потому, что она отражала атмосферу 20-х годов XIX столетия. Горькие сетования по поводу пустой траты денег на наркотики прослеживается на всем протяжении мемуаров. Творческий метод Де Квинси стал образцом для подражания многих других писателей, которые хотели преступить нравственные нормы или шокировать читателя, не переходя за границы морали своего времени. Автор особенно подчеркивает свое отрицательное отношение к восточной модели употребления опиума, когда наркоманы ради наслаждения одурманивают себя до бесчувствия. Он писал, что «опьяненные до окаменелости турки садятся на бревно, такое же безмозглое, как они сами». В мемуарные самоуничижения незаметно вклинивается нотка национальной гордости: Де Квинси говорит, что от всех других народов англичан отличает одна черта – отсутствие фанатизма. Англичанам всегда есть, что делать. В качестве отрицательного примера он приводил праздных испанских герцогов, чьи женственные манеры вырабатывались на протяжении целых поколений, и итальянских крестьян, которые бездельничают две трети рабочего времени. В 1846 году ему вторит Булвер-Литтон: «Труд есть самая суть духа… у никому не нужных существ, тратящих время на клубы или считающих вшей под солнцем Калабрии, нет оправдания для отсутствия цели». Точно так же выступал Кольридж, тоже принимавший опий. Он приветствовал «счастье результативного труда», хвалил с пользой проведенное время и восставал против праздности, связанной с «внушающим ужас и разрушающим пороком опиума». И все же, несмотря на свое смирение, Де Квинси не смог успокоить моралистов викторианской эпохи. В 1859 году критики писали, что замогильное самокопание, беспрестанная спекуляция собственными эмоциями делали Де Квинси самым нездоровым и извращенным автором. Проблема заключалась в том, что у Де Квинси, как и у многих других наркоманов, было неустойчивое, нарушенное и ослабленное чувство собственного «я». Люди со стойкой наркотической зависимостью редко соответствуют буржуазному стандарту личности – серьезной, деловой, стабильной, требующей постоянного утверждения внутреннего «я», в качестве доказательства крепкого физического и душевного здоровья.

К середине столетия, по словам сэра Уильяма Де Во (1834-1909), в Британии усилилось предубеждение к опиуму – во многом благодаря популярности «Исповеди англичанина, любителя опиума». Де Во не одобрял «Исповеди», но других она привлекала своей извращенностью. Один американский нарколог утверждал, что у людей с ненормальным влечением ко всему противоестественному после прочтения подобной книги возникнет стремление подражать автору. Французский писатель Альфред де Мюссе (1810-1857) опубликовал точный перевод «Исповеди», под влиянием которого Гектор Берлиоз (1803-1869), сочиняя Фантастическую симфонию, вставил очень мощную часть «Опиумные сны». Несколько позднее поэт Фрэнсис Томпсон (1959-1907) после прочтения «Исповеди» решился на эксперимент с опиатами. К концу XIX века его книгу стали считать первоисточником переживаний наркомана (что было неверно).

Жизнь и мировоззрение Де Квинси можно сравнить с опытом его современника, французского писателя Шарля Нодье (1780-1844). Будучи подростком, Нодье получил сильную душевную травму в период якобинского террора. В юности он едва не погиб, приняв огромную дозу опиума, которая должна была принести ему вдохновение. Сюжет его первого романа «Зальцбургский художник. Дневник переживаний страдающего сердца» (1803) напоминает эволюцию чувств главного героя Гете в «Ученических годах Вильгельма Мейстера» (1796). Нодье полагал, что развитие личности священно, и был одним из первых романтиков, искавших расширенное познание и трансцендентные ощущения с помощью наркотиков. Представители этого направления принимали опий не ради наслаждения, а ради раскрытия собственной личности. Однажды репутация наркомана помогла Нодье избежать крупных неприятностей. В 1804 году его арестовали за публикацию антинаполеоновского памфлета. Друзья семьи (включая префекта департамента Ду и мэра города Безансона) вызволили его из тюрьмы под тем предлогом, что он находился на грани сумасшествия от наркотиков. Повзрослев, Надье страдал от понимания того, что в эпоху великих авторов он недостаточно талантлив, чтобы встать с ними в один ряд. Тем не менее, в 1820-х годах он прекратил принимать опиум в качестве творческого подспорья и открыл новую литературную жилу, описывая свою прошлую жизнь. Отголоском старой привычки было его пристрастие к разнообразным фармакологическим средствам. К концу своей жизни он продолжал экспериментировать со своим организмом и принимал небывалые количества всевозможных всеизлечивающих препаратов. Жизнь Нодье сложилась так же многообразно, как и у Де Квинси: он был ботаником, энтомологом, филологом, информированным библиофилом, государственным чиновником в Иллирии, собирателем фольклора, любителем оккультизма, профессиональным игроком и литературным мошенником.

Еще одним литератором, пристрастившимся к опиуму, был Самуэль Тейлор Кольридж. Он утверждал, что зависимость от наркотика выработалась у него в результате длительного лечения опухоли колен и несварения желудка. Кольридж писал, что стал жертвой шарлатанства и фатального невежества, что его убедили принимать наркотик не тайно, но открыто, как панацею от всех болезней. Поскольку он не разбирался в медицине, то не понял всей правды, пока его организм не приобрел наркотическую зависимость. Зять Кольриджа, придворный поэт Роберт Саути не верил этой истории. Он писал, что каждый, кто был свидетелем его зависимости, знал ее причины – это была праздная жизнь и наклонности. Сам Кольридж никогда не упоминал о наркотических свойствах опиума – только о болезненных эффектах, когда он хотел отказаться от наркотика или снизить дозу. Не раз он пытался излечиться от пагубной зависимости под наблюдением медиков, но всегда безуспешно. У него, как и у Де Квинси, имелась склонность к душевному самоистязанию и подсознательное желание иметь ненавистного, деспотичного хозяина. Кольридж писал, что ему много раз хотелось, чтобы его унижали в отместку за ужасное пристрастие к наркотику. Сначала опиум улыбался ему, подползая все ближе и ближе, затем набросил на него свои змеиные кольца и принялся сжимать их, пока поэт больше не был способен распоряжаться самим собой. Его зависимость была хуже всякого рабства, заявил Кольридж в 1816 году Это было неким сумасшествием, которое не затрагивало интеллект, возбуждало моральные чувства, доводя их до жестокой сверхчувствительности, и полностью подавляло волю. Однако он понимал, что такая театральщина тоже была своего рода зависимостью. В 1811 году Кольридж сказал, что взывание к совести нравственного пациента, как и всякое мощное лекарство, в слишком больших дозах становится смертельным ядом.

Временами он мечтал о новом средстве (подобном амфетамину ХХ века), которое смогло бы разбудить и стимулировать ум. Когда в 1813 Кольридж чуть не умер году от передозировки, его перевезли в больницу в Бристоле, где ежедневную дозу опия понемногу снижали. В его комнате постоянно находился дюжий слуга, следивший, чтобы поэт не принимал наркотик втайне от всех или в отчаянии не совершил необдуманный поступок. Вскоре после этого, в 1814 году Кольридж разослал нескольким друзьям пространные письма, в которых сознался в пристрастии к опию. Это признание, которое можно считать публичным, кажется, облегчило ему душу и придало сил. В мае 1814 года он писал, что был распят на кресте, чувствовал себя мертвым и захороненным, спускался в ад, но теперь он поднимался наверх, пусть даже медленно и постепенно. Поэт признавался, что в «этом грязном деле с опийной настойкой» тысячи раз обманывал, хитрил, и более того, умышленно и сознательно лгал. Человек, который идеализировал Истину, признается в ужасном грехе – лжи. В 1818 году Дороти Вордсворт (1771-1855) назвала его «рабом стимуляторов». Она сказала, что почти все его время и мысли были посвящены самообману и поиску способов, как обмануть других. Сам Кольридж признался в этом, когда в 1804 году писал, что живет лишь текущим мгновением, так как очень слаб.

В 1816 году Кольридж переехал в Хайгейт, в дом врача Джеймса Джиллмена (1782-1839), который контролировал его потребление наркотика. Местные подростки звали Кольриджа «простофилей Джиллмена», а их родители – «придурком». Многие годы он обманывал врача и приобретал опиум у местного аптекаря по имени Данн, страстного поклонника поэта. В 1824 году Данн предупредил своего ученика, чтобы тот никогда и никому не рассказывал ни о Кольридже, ни о том, что он принимает опий. Кольридж очаровал и аптекаря, и его ученика. В 1828 году Данн отказался выполнить требование Джиллмена не продавать наркотик поэту, он открыто заявил, что без опийной настойки тот скоро зачахнет и умрет. Кольридж был очень изобретательным человеком, когда дело касалось удовлетворения своих желаний. В худшие периоды жизни он был безвольным, бездеятельным, неуверенным в себе и эгоцентричным человеком. При неумеренном потреблении опиума он становился похожим на запойного пьяницу, становился истерически агрессивным и крикливым. Сэр Вальтер Скотт пытался оправдать Кольриджа определением «гений, борющийся со своими дурными привычками», но более подходящей была бы фраза «Дурные привычки, борющиеся с гением».

Кольридж под действием наркотиков всегда впадал в крайности. Более типичным примером литератора-наркомана той эпохи был, вероятно, Проспер Мериме (1803-1870). Слишком восприимчивый к мнению и шуткам друзей, Мериме хорошо понимал значение девиза Стендаля в пост-наполеоновскую эру – «Спрячь свое «я». В молодости он скрывал свои чувства под маской холодного, уравновешенного, вульгарного и грубого циника. С помощью хорошо отработанной и поставленной дикции актера он прятал свое «я», играя разные роли в разных кругах общения. При этом он контролировал свои образы значительно лучше, чем Де Квинси. Зависимость от наркотиков он также жестко контролировал и разграничивал. Путешествия по Ближнему Востоку Мериме описывал спокойно, мило и с юмором. Он писал парижскому приятелю, что в Тире в 1841 году он провел два восхитительных дня, ничем не занимаясь, покуривая «кеф», наслаждаясь прекраснейшим видом и подкрепляясь первоклассными кебабами. В путешествиях случались и комичные ситуации.

«Мой хороший друг, паша Смирны Осман, который носит сюртук, как мы с тобой, но за столом садится на подушку диаметром шесть дюймов, сказал, что европейцы изобрели прекрасную вещь – газеты. За ними, мол, приятно проводить время. Я ответил: у тебя же есть трубка, с которой гораздо приятнее коротать часы. Да, трубка – это хорошо [отвечает он], но иногда, когда куришь, она наводит на грустные мысли, а если читать газеты, то можно совсем ни о чем не думать».

Во Франции, чтобы справиться с повседневными стрессами, Мериме нужны были успокоительные средства. Он пытался подавить человеческие эмоции с помощью наркотиков. Однако даже когда писателя одолевала меланхолия, у него хватало здравого смысла, чтобы бороться с самоуничижением. Он говорил, что его задача – как можно надежнее забыть собственное «я». Наркотики и галлюциногены были для Мериме не признаком ненависти к самому себе, не способом саморазрушения или расширения сознания. Они были для писателя орудием, с помощью которого он подавлял агрессивный настрой к людям, окружавшим его по долгу службы. Мериме был инспектором охраны исторических памятников и много путешествовал по Франции, спасая от вандализма или самозахвата такие шедевры архитектуры, как папский дворец в Авиньоне и римские амфитеатры в Оранже и Арле. Хорошо сделанная работа поднимала ему настроение и укрепляла уверенность в себе. Однако иногда служебные обязанности его обескураживали. В одном городе, например, местные знаменитости заставили Мериме восхищаться лисьей норой, которую они окрестили храмом друидов. В 1846 году писатель говорил одному испанскому аристократу:

«Я очень печалюсь, когда отправляюсь в путешествие, а в этот раз – особенно. Погода стоит прекрасная, и я, чтобы взбодриться, покурил гашиш, но напрасно. Мне обещали, что я побываю в раю и увижу гурий Старика с небес, однако я ничего не почувствовал. Вы знаете, что гашиш – это экстракт одурманивающей травы. На Востоке с его помощью люди на несколько часов подряд превращаются в счастливейших существ на свете. Но нам это средство не подходит».

Несколько долгих лет Мериме употреблял опийную настойку, чтобы побороть разочарование в своей службе при дворе Наполеона III. Во время визита во Францию голландкой королевы Софии он писал, что двор превзошел себя, устраивая балы, пикники и подобные развлечения. Ему отвели роль шута. Мериме должен был сочинять льстивые стихи для королевы и участвовать в пантомимах императрицы Евгении. Писателя также заставляли объедаться за столом, а затем натягивать тесные брюки. Он сдерживал свое возмущение лишь с помощью наркотиков. Мериме признавался другу, что почти отравлен передозировкой опийной настойки. Писатель боялся, что от раздражения и скуки может стать импотентом. К концу жизни, когда Мериме страдал астмой и эмфиземой легких, он стал использовать эфир.

Не всем наркоманам так везло. Лорд Дафферин (1794-1841) погиб от передозировки на пароходе «Северный олень», шедшем из Ливерпуля в Белфаст. Перед самой посадкой он купил в портовой аптеке таблетки морфина и принял смертельную дозу. Возникли подозрения в самоубийстве, но семья предпочла другую версию. Аптекарь, якобы, очень торопился, пытаясь успеть приготовить заказ до отплытия судна, и поэтому ошибся в дозировке. Некоторые опиаты имели настолько печальную известность, что многие аптекари, чтобы воспрепятствовать потенциальным самоубийцам, продавали их в очень малых количествах. Врач из больницы Черинг-Кросс в 1842 году описал попытку самоубийства юноши, обманутого своей подругой. Юношу нашли у дверей одного дома в Сохо после того, как он принял значительную дозу опиума. При этом он был вынужден закупать наркотик понемногу в разных аптеках. Опиаты ассоциировали с убийствами. Французский врач Кастен (1796-1823) отравил морфином своего друга Эполета Байе (1799-1822), разделил его наследство с братом убитого, Огюстом Байе (1798-1823). Затем Кастен уговорил сообщника завещать ему все имущество и точно так же, с помощью морфия, разделался с ним. В известном романе Гарриса Эйнсворта «Роквуд» (1836) описывается сцена смерти сэра Пирса Роквуда. Умирающий говорит слишком долго и подробно, но это не устраивает его жену. Вошедший в комнату слуга видит, что она смотрит на Роквуда злобно и угрожающе, как тигрица. «Дай ему настойку опия, - тихо приказала леди Роквуд. – Она облегчит его страдания. – Нет, только не это, - прошептал сэр Пирс, - пожалуйста, не надо опия, дай мне хотя бы немного пожить».

В начале XIX в. европейская фармакология претерпела очевидные изменения. В результате исследований алкалоидов несколькими деятельными французами и одним эксцентричным австрийцем, на рынок поступили таблетки морфия. В 1603 году французский фармаколог Дерозне начал производить «Наркотическую соль Дерозне», которая содержала алкалоиды, названные позже наркотином и морфином. Через год его соотечественник, Арман Сеген (1767-1835) выделил действующее вещество опиума. Затем, с помощью соли Дерозне, Фридрих Вильгельм Сертюрнер (1783-1841) приступил к исследованиям компонентов опия-сырца с тем, чтобы получить из них снотворный препарат. Сертюрнер был помощником аптекаря в Ганновере. Он проводил свои исследования на примитивном оборудовании, которое позаимствовал на работе. С его помощью он выделил белое кристаллическое вещество, которое, согласно отчетам Сертюрнера 1805-1806 годов, действовало сильнее опиума. Аптекарь назвал его «морфий» по имени древнегреческого бога сна и сновидений Морфея. У Сертюрнера, большого любителя огнестрельного оружия, позже развилась сильнейшая ипохондрия, а потом – идея нового жизненного элемента, который он назвал «зоон», и убеждение в холодности солнечного света. Отчасти из-за этих странностей, морфий получил признание только через десятилетие – после повторной публикации отчетов Сертюрнера в 1817 году. Оказалось, что этот алкалоид в десять раз сильнее опиума.

Тем временем, французский врач Франсуа Мажанди (1783-1855) в 1809 году приступил к исследованиям токсических свойств растительных препаратов. Благодаря усовершенствованному лабораторному оборудованию и более точным методам анализа, Мажанди стал одним из ведущих физиологов XIX века. Он в числе экспертов свидетельствовал в суде над убийцей Кастеном. Перевод на английский язык его работы «Реестр лекарственных средств и метод использования нескольких новых препаратов» (1823) обеспечил новое понимание свойств морфина. Его коллега, Пьер-Жозеф Пеллетье (1788-1842), выделил ряд важных активных компонентов, включая эметин (из корня ипекакуаны, 1817), стрихнин (алкалоид, обнаруженный в бобах св. Игнатия, 1818), хинин (алкалоид, полученный из коры хинного дерева, 1820) и кофеин (из кофейных зерен, чайного листа и орехов кола, 1821).

Пьер-Жан Робике (1780-1840), парижский химик и фармаколог, обнаруживший алкалоиды наркотин и кодеин, усовершенствовал процесс извлечения морфина. Новое вещество продвигалось на рынок как мощное болеутоляющее средство и лекарство для лечения опиумной зависимости. В 1821 году мелкий лондонский аптекарь Томас Морсон начал коммерческое производство морфина в задней комнате своей аптеки на Фаррингтон-стрит. Морсон учился в Париже, и открытия Мажанди и Пеллетье произвели на него большое впечатление. Примерно в 1825 году фармацевт из города Дармштадт, Генрих Эммануил Мерк (1794-1855) начал оптовую продажу морфина. В 1830-х годах производство этого алкалоида начала эдинбургская компания «Макфарлан» (Macfarlan & Company). В 1836 году морфин был внесен в справочник «Лондонская фармакопея», к 40-м годам XIX века он получил широкое признание. Исследования подтвердили, что выбор Англией турецкого опиума был правильным. Профессор медицинских препаратов Лондонского университета писал, что, повторяя опыты Сертюрнера и Робике, он получил втрое больше морфина из турецкого опиума, чем из того же количества индийского. Отчасти по этой причине в Британию импортировали так мало опия из Индии. Его потребляли в основном в Китае и других азиатских странах. Тем не менее, несмотря на свое низкое качество, индийский опиум стал причиной важных изменений в отношении Британии к этому наркотику.

Интерес к использованию опиума – неважно, был ли он вызван пороками Георга IV или «Исповедью» Де Квинси – поддерживался спорами по поводу экспорта этого наркотика. Общественные разногласия относительно употребления опиума в Китае возбудили интерес историков к рассказам путешественников и послужили основой для всеобщего осуждения приема наркотиков ради наслаждения. Несмотря на указы китайского императорского двора 1799-1800 годов, запрещавшие перевозку и торговлю опием, его продажи в стране постоянно росли. В Макао начал поступать мальвийский наркотик – полученный в независимых штатах центральной и восточной Индии. В 1805 году генерал-губернатор Бенгала запретил импорт опиума из Бомбея, но поставки наркотика скоро возобновились через португальские колонии, в частности, Гоа. Вопреки следующему пекинскому указу от 1809 года, налагавшему запрет на ввоз наркотика, в 1811 году американский бриг доставил партию турецкого опия в дельту реки Кантон. В 1817 году его примеру последовало судно Ост-Индской компании. Мальвийский опиум из восточных и центральных штатов Индии продавался в то время в Китае по 330 фунтов стерлингов за ящик. Такая цена сбила стоимость бенгальского опиума, цена которого в лучшие времена составляла от 880 фунтов стерлингов до 440 фунтов за ящик. Опиумная торговля была в высшей степени конкурентной. Стоимость наркотика, ввезенного в Кантон и Макао в 1817-1818 годах, составляла 737 775 фунтов стерлингов. В 1822-1823 годах она поднялась до 2 332 250 фунтов. К 1819 году, когда в Бомбее был открыт опиумный рынок, контрабанда наркотика достигла таких размеров, что ее не могли скрыть никакие ухищрения и подкуп чиновников. Каждый сезон в Кантоне и Макао появлялось все больше торговцев, не имевших отношения к Ост-Индской компании.

В 1819 году маркиз Гастингс (1754-1826), генерал-губернатор и главнокомандующий вооруженными силами Индии, стал инициатором самых значительных с 1773 года изменений в системе снабжения опиумом. Была отвергнута прежняя политика ограничения производства и поддержания стабильных цен. Чтобы сохранить объем пошлин на бенгальский опиум, было решено, что Ост-Индская компания будет закупать весь поступивший на рынок мальвийский наркотик и переправлять его в Китай, даже если это означало конкуренцию с собственным бенгальским опием. Данное решение было представлено как патриотическое, направленное на вытеснение иностранцев из чрезвычайно прибыльного бизнеса. В действительности же оно привело к фактически неограниченным поставкам наркотика. Историки предполагают, что в 20-х годах XIX столетия индийское правительство могло отменить монополию Бенгала и запретить выращивание опиумного мака в Британской Индии. В этом случае, даже если поставки наркотика в Китай продолжились бы, его потребление не смогло вырасти до таких громадных размеров. Но контролировать выращивание мака на каждом отдельном участке невозможно. Тем не менее, некоторые чиновники стремились снизить зависимость бюджета от пошлин на опиум. Сэр Чарльз Меткалф (1785-1846), «мужественный и добродетельный» администратор, полагал, что потеря доброго имени компании в результате политики Гастингса означала куда больше, чем любые финансовые прибыли.

Лорд Уильям Кавендиш Бентинк (1774-1830), назначенный в 1827 году генерал-губернатором Индии, считается одним из самых крупных политических деятелей, занимавших этот пост. Именно в его правление началась дискуссия о необходимости внесения изменений в индийские традиции и организацию общества, а также споры о глубине этих изменений. Бентинк обнаружил, что две трети объема наркотика экспортировались незаконно, и только одна треть принадлежала компании. Взвесив все «за» и «против», его администрация в 1830 году отменила любые ограничения на выращивание и перевозку мальвийского мака, но наложила пошлину на транзит, призванную увеличить доходы, не сокращая объема торговли. Затем, чтобы укрепить финансовые поступления, Бентинк в 1831-1839 годах субсидировал расширение плантаций мака в пятнадцати новых районах. В 1831-1832 финансовом году доходы от продажи опиума по значимости занимали третье место в бюджете. За пять лет производство опия утроилось. В результате, цены упали: в 1830-х годах они были в среднем были в два раза ниже, чем в 1820-х, хотя отчасти снижение цен приписывали противодействию китайского правительства, а не насыщению рынка.

Расширение индийских плантаций мака казалось некоторым чиновникам, ответственным за развитие экономики азиатских стран, отступлением Британии перед наркотиками. Сэр Стамфорд Рафлс (1781-1826), заместитель губернатора Явы, жаловался в 1817 году, что потребление опиума на острове стало глубоко укоренившейся привычкой и дурно влияет на нравственность. Он писал, что наркотик и дальше будет пагубно сказываться на населении, пока европейские правительства отдают предпочтение финансовым выгодам, а не человечности и реальному процветанию страны. Несмотря на широкое распространение опиума, его употребление все еще рассматривалось как постыдное явление, а наркоманов считали падшими людьми, достойных лишь презрения. В 30-х годах XIX века шведский дипломат и солдат граф Бьорнстерна (1779-1847) публично обвинил «безнравственную» Индийскую империю в экспорте от пятнадцати до двадцати тысяч ящиков «пагубного» опиума которым травились китайцы (стоимостью два-три миллиона фунтов стерлингов). Бьорнстерна сожалел как о судьбе китайских наркоманов, так и о моральной деградации Индии.

Опиумная политика Бентинка казалась несовместимой с сельскохозяйственной реформой, которую он проводил в штате Ассам, на северо-востоке Индии. На севере Ассам окружали Гималаи, на востоке он граничил с Бирмой. В 1816 году претендент на престол штата пригласил бирманские войска, которые вырезали мужчин, увели в плен женщин и полностью разорили страну. В 1826 году Ассам стал британским владением. Через двенадцать лет он вошел в состав штата Бенгал, с которым граничил на западе. Администрация Бентинка решила возродить местную экономику и облегчить положение населения введя выращивание и возделывание чая. Это требовало притока рабочей силы из других районов. Управляющий чайными плантациями в 1830-х годах решил, что в Ассаме следует запретить импорт опиума и выращивание опийного мака.

«Если этого не сделать, и сделать быстро, то тысячи людей, готовых переехать в Ассам с равнин, скоро заразятся опиумной манией – страшной чумой, обезлюдевшей эту прекрасную землю. В результате, на ней хозяйничают дикие звери, а чудесные ассамцы превратились в самый жалкий, угодливый, коварный и морально развращенный народ Индии. Этот ужасный наркотик сдерживает рост населения: женщины рожают меньше, чем в других штатах, а дети… повзрослев, умирают – в этом несчастном штате можно увидеть очень мало стариков по сравнению с другими землями. Лишь те, кто достаточно долго здесь прожил, знают о страшном и губительном влиянии опиума на местное население. Чтобы получить дозу опиума, местный житель готов украсть, продать дом, детей и мать своих детей и даже убить. Разве не было благословением, если бы наше человечное и просвещенное правительство запретило это зло одним росчерком пера и спасло народ штата и всех тех, кто собирается эмигрировать сюда, чтобы выращивать чай? В конечном счете, мы будем вознаграждены прекрасным, здоровым населением, которое будет работать на наших плантациях, расчищать леса и отвоевывать землю у джунглей и диких зверей. Этого никогда не смогут сделать немощные курители опиума Ассама, которые похожи на женщин больше, чем сами женщины».

Эти слова отражают новое отношение к опиуму в эпоху завоевания новых территорий. Тем временем, в 1833 году британское правительство по требованию купеческих кругов отменило монополию Ост-Индской компании на торговлю с Китаем. Китайские порты были открыты новым коммерческим структурам, жаждавшим выйти на огромный, неисследованный рынок. Эти коммерсанты с жестоким нетерпением новичков немедленно потребовали торговые привилегии, которые Пекин неохотно уступал. Наиболее могущественные торговые дома возникли благодаря партнерству Уильяма Джардена (1784-1843) и шотландца Джеймса Метсона (1796-1787) [??] . Прежде чем стать хирургом на корабле Ост-Индской компании, Джарден изучал медицину в Эдинбурге. Морским офицерам разрешалось перевозить груз для личной торговли, и когда доходы Джардена от коммерции превысили заработок врача, он бросил заниматься медициной. С 1818 года он регулярно ходил из Бомбея в Кантон на частично принадлежавшем ему транспортном судне «Сара». Действуя сначала в качестве коммерческого агента торговцев индийским опиумом, Джарден жил в Кантоне с 1822 по 1839 году В течение первого года работы наркоторговцем он продал 649 ящиков мальвийского опиума за 818 тысяч долларов. В 1828 году он открыл совместную торговлю опиумом с Метсоном, о которой отзывался, как о самой безопасной и честной сделке, хотя известная фирма Джардена и Метсона (Jardine, Matheson & Company) была зарегистрирована лишь в 1832 года. Начиная с 1834 года, она поставляла контрабандный опиум и розничные товары на всех прибрежных территориях Китая.

Культурные различия между пекинским правительством и свободными предпринимателями стали причиной глубоких противоречий. С 1834 года, более чем за все прошедшие годы, продажа опиума (все еще официально запрещенная) являлась для частных коммерсантов источником огромных прибылей. В 1836 году Пекин приказал выслать всех импортеров опиума, но Джарден – к этому времени наиболее влиятельный англичанин в Кантоне – отказался уехать. В ответ Метсон распространил манифест свободных торговцев «Текущее положение и перспективы британской торговли с Китаем». В 1838 году британский консул в Кантоне, морской офицер Чарльз Эллиотт (1801-1875) писал, что количество британских кораблей, задействованных в незаконной торговле, существенно возросло. Когда наркотик прибывал в место назначения, возникали «постыдные бунты» с использованием огнестрельного оружия. За предательские отношения с иностранцами были удушены десятки китайцев, а тюрьмы были забиты арестантами, которых обвиняли в тех же преступлениях. Незаконная торговля наркотиком с каждым днем принимала все более серьезный характер. Возмущение возникало и среди местного населения, недовольного безнаказанностью иностранцев, в то время как местных торговцев опиумом жестоко наказывали.

В 1839 году Пекин послал в Кантон специального эмиссара с приказом прекратить импорт опиума. Эмиссар заставил иностранных купцов выдать две тысячи ящиков наркотика стоимостью более 4 миллионов фунтов стерлингов (9 миллионов китайских долларов). Весь этот запас был сожжен. Шестнадцать иностранцев, включая Метсона, взяли под стражу. От них потребовали дать расписки в том, что в будущем они не станут ввозить опиум в Китай. Вся торговля на это время была запрещена. Джарден, незадолго до этого уехавший из Кантона, прибыл в Лондон как раз вовремя, чтобы побудить министра иностранных дел, лорда Пальмерстона (1784-1865), к военным действиям. Проблема опиума обострила англо-китайские отношения, но ни война 1839-1842 годов, ни ее продолжение в 1856-1860 годах не имели целью заставить пекинское правительство отказаться от запрета на импорт наркотика. Президент США Джон Квинси Адамс заметил в 1841 году, что опиум был лишь предлогом, но не причиной войны. Инцидент с арестом иностранных наркоторговцев можно было сравнить с «Бостонским чаепитием»9, которое также не было причиной Североамериканской революции. Дипломатические инструкции лорда Пальмерстона также были предельно ясными: британское правительство не собиралось предъявлять каких-либо требований по вопросу торговли опием, так как не хотело вмешиваться во внутренние дела Китая. Пекинское правительство имело полное право запретить импорт опиума, а британские подданные, замешанные в контрабанде наркотика, должны были нести за это полную ответственность. Проблема опия не упоминается и в Нанкинском соглашении, подписанием которого в 1842 году завершилась первая англо-китайская война.

Уильям Гладстон10 был одним из политиков, возражавших против поставок опиума. Он боялся, что Бог покарает Англию за несправедливое отношение к Китаю, и считал, что опиумная политика проводилась неверно со времен Гастингса и Бентинка. В парламентской речи 1840 году Гладстон осудил «несправедливую» войну, развязанную для защиты печально известного экспорта опиума. «Если британский флаг не будет подниматься нигде, за исключением китайского побережья, мы должны будем взирать на него с ужасом и отвращением, и никогда больше при виде него не чувствовать гордости и радостного волнения». Тем не менее, сам Гладстон, произнося этот образчик ораторского искусства, скорее всего, находился под влиянием наркотика – он часто принимал опийную настойку перед выступлением в палате общин. Как и упомянутый выше адвокат, Томас Эрскин, Гладстон полагал, что опиум взбадривает и помогает сохранять самообладание перед аудиторией. Лорд Рандольф Черчилль (1849-1695) сравнивал речи Гладстона с принятием морфия: ощущения сверхчувственные, но пробуждение тяжкое.

В истории наркотиков почти не рассматриваются стратегические последствия первой Англо-китайской войны. Ключевым результатом Нанкинского соглашения было смещение Маньчжурской династии и разделение Китая на сферы влияния иностранных держав в 1989 году. Но все это имело второстепенное значение. Основную роль сыграл сам факт войны. Отношение к Востоку и опиуму изменилось навсегда. Королева Виктория (1819-1901) считала Восток «варварским, жестоким и опасным». Красочные описания китайских курилен опиума, которые начали появляться в лондонской прессе с 40-х годов XIX столетия, послужили причиной нетерпимого отношения к британским наркоманам. В 1842 году один англичанин из Малакки писал:

«Курильни опиума представляют собой самое жалкое и презренное зрелище. Они открываются в шесть часов утра и закрываются в десять вечера. В каждой стоит от четырех до восьми бамбуковых лежанок с грязными подстилками из пальмовых листьев. В изголовье находится узкая бамбуковая подставка, на которую кладут голову. В центре каждой курильни стоит маленькая лампа, над которой раскуривают трубки и которая рассеивает мглу в этом прибежище порока и нищеты. На старом столике стоят несколько чашек, чайник и кувшин с водой для курильщиков».

В этих воспоминаниях приводились зловещие подробности о колебаниях цен на наркотик. Автор писал, что высокие пошлины в Пенанге увеличили спрос на опиум. В связи с этим количество убийств и других преступлений, связанных с добыванием денег на наркотики, увеличилось в четыре раза. В мемуарах утверждалось, что курение опиума у китайцев поощрялось, так как оно препятствовало распространению гомосексуализма. В частности упоминалось, что родители приучали к наркотику детей, чтобы они не стали жертвой других, более мерзких пороков, которым китайцы подвержены больше, чем другие народы. Такие заявления имели большое значение в эпоху, когда мужская плодовитость была экономической необходимостью и традиционным достоинством. Дурная репутация китайских наркоманов все больше закреплялась за британскими. Признание потребления наркотиков как бесполезной и расточительной привычки полностью совпадало с настроениями Британии – прогрессивной, динамично развивающейся державы, которая строила индустриальное общество. Такое признание отражало всеобщую заботу о традициях, условиях жизни и общественном здоровье в больших и малых промышленных городах. Итог индустриализации подвел в 1818 году Кольридж. Он писал, что состояние общества характеризуется сильным притеснением со стороны богатых. Со стороны бедных – драки, скандалы, мятежи и отказ от всех личных и общественных обязанностей. Для Карлайла в 1829 году это была эпоха машин «в прямом и переносном смысле этого слова». В индустриальной экономике время стало товаром. Опоздания и задержки были преданы анафеме.

Французский мыслитель, граф Клод-Анри де Сен-Симон (1760-1825) предлагал, чтобы в роли духовных руководителей нации вместо архиепископов выступили лидеры промышленности, чтобы мерилом искупления грехов стал продуктивный труд и чтобы целью общества была организация его граждан, направленная на производства полезных продуктов. В 1826 году ученики Сен-Симона учредили журнал «Производитель», получивший значительное влияние в английском обществе, глубоко антагонистичном неорганизованности и употреблению наркотиков. Один из последователей Сен-Симона писал в 1844 году, что праздное времяпрепровождение чуть ли не изнуряет рабочего человека.

«Его дом под облачным небом может быть окружен зеленью, в нем может царить аромат цветов и звучать щебетанье птиц, но если рабочий ничем не занят, ему будут недоступно очарование уединенности. Однако если его слуха вдруг достигнет громкий гудок отдаленной фабрики, если он услышит монотонный стук машин в цеху, лицо его немедленно светлеет. Он больше не чувствует изысканные ароматы цветов. Дым, валящий из высокой заводской трубы, буханье парового молота приводит его в восторг. Он вспоминает счастливые дни работы».

Постепенно получала признание идея того, что опиум делает мужчину бесплодным или женственным. Лондонский токсиколог Энтони Тодд Томпсон (1778-1849) заметил в 1831 году, что применение опиума для поднятия духа давно стало обычным в Турции, Сирии и Китае. В последнее время оно, к сожалению, распространилось в Англии, особенно среди женщин. Врач Вестминстерской больницы Джон Парис (1785-1856) в 1843 году также утверждал, что лондонские прожигатели жизни привыкли принимать наркотик, чтобы поддержать силы при легкомысленном времяпрепровождении. Женственность мужчин начали связывать с сексуальными предпочтениями только в конце XIX века, а пока ее приписывали «умеющим жить» денди, подобным Булвер-Литтону. Вот как его описывали в 1836 году.

«Зашел к Булверу в очаровательные апартаменты в Олбани. Он был одет в домашнее платье щегольского, но прискорбного стиля, с трубкой кальяна во рту. Его волосы и бакенбарды были тщательно причесаны. Мне было жаль, что этот умный человек благородного происхождения поддался таким мелочным, недостойным его интересам. Его поведение было чрезвычайно открытым, мужественным и сердечным, оно никак не соответствовало его внешности».

В 30-х годах XIX века члены Комиссии по расследованию деятельности фабрик задавали врачам из промышленных районов следующий вопрос: «Часто ли заводские рабочие позволяют себе употреблять опиум как средство роскоши»? Стоит обратить внимание, что немедицинское применение опия беднейшими рабочими характеризовалось как роскошь. Однако они использовали наркотик не для того, чтобы потворствовать своим капризам, подобно Георгу IV или Булвер-Литтону, а чтобы облегчить тяготы повседневной жизни. Один заводской врач из Манчестера ответил, что принимает все меры, чтобы его рабочие как можно меньше принимали опиум в любой форме. Хирург из Дерби поддержал коллегу, сказав, что у них в городе наркотик употребляют не слишком часто – большинство наркоманов не работают на фабриках, а бездельничают.

Женщины в XIX веке, стараясь сохранить свое место в патриархальном укладе, прибегали к опийной настойке. Сестра Гладстона, Хелен (1814-1880), была потрясена, когда ее жених признался, что родители не позволят им жениться. Атмосфера в доме всегда была для Хелен слишком тяжелой, но когда она стала невыносимой, сестра Гладстона попыталась найти утешение в католицизме. Отец и брат были категорически против, и она, стремясь покончить со своим беспомощным положением в семье, начинает постоянно путешествовать в сопровождении личного врача. У Хелен существовал еще один ситочник избавления от страданий, над которым ей трудно было сохранить контроль – опиаты. Казалось, что она хотела отомстить семье с помощью губительной и постыдной зависимости. В 1845 году Гладстон ездил в Баден-Баден, чтобы утешить сестру, убедить ее отказаться от наркотика и уговорить вернуться в семью. Он писал, что ей грозила смерть, и что этим ужасным наркотиком Хелен отравила тело и разум. Идею Гладстона «направить ее на путь истинный» можно сравнить с чтением Жития святых на японском языке. Позднее Хелен взяла из семейной библиотеки несколько книг протестантских священников и использовала их как туалетную бумагу. Ее брат нашел эти книги – чего она, несомненно, добивалась – порванными, без переплетов. У него не осталось сомнений, с какой целью они использовались. И все же через некоторое время семья уступила, и Хелен Гладстон смогла жить как католик. Иногда ей удавалось надолго отказаться от своей зависимости.

Злоупотребляли не только опиатами. Некая знатная женщина в 1819 году удивлялась, насколько бедные «любят химию». Она утверждала, что ее повар пила не только сурьмяную настойку и сильнейшие рвотные препараты, но и все знахарские средства, которые попадались ей под руку. Беднейшие люди, лишенные гражданских прав, употребляли любые снадобья, которые могли себе позволить. В 1839 году коммерческий агент лондонского городского совета Томас Холловей (1880-1883) понял, какие доходы могут принести готовые лекарства, на которые не требовалось рецепта врача, и начал выпускать «Семейную мазь Холловея». К 1851 году он ежегодно тратил более двадцати тысяч фунтов только на рекламу своих средств самолечения – они раскупались так хорошо, что он скоро стал миллионером. Холловей считался порядочным и совестливым торговцем. «Позор тому времени, в котором мы живем», - заявил один хирург из Лидса. В этом городе рабочие в субботу вечером закупали опийные таблетки и настойки, как будто это было мясо или овощи. На рынке по соседству с прилавком зеленщика стоял прилавок мясника и киоск с таблетками.

Насколько беднейшие классы теряли осторожность по отношению к лекарствам, настолько богатые становились все более разборчивыми. Примером может служить применение опиума беременными женщинами. В 1806 году одна знатная женщина почтенного возраста послала записку леди Каролине Лэмб (1785-1828), жене будущего премьер-министра, виконта Мельбурна (1779-1848). В записке говорилось, что если леди Лэмб захочет забеременеть, то ей следует носить на спине опиумный пластырь, который «вершит чудеса». Опиумную настойку продолжали принимать беременные жены премьер-министров. Подруга леди Гоудрич (1793-1867), жены будущего премьер-министра писала в июле 1827 года: «К Саре относятся очень хорошо, называя ее отвратительный характер переживаниями». По словам этой подруги, леди Гоудрич не терпела ни малейшего возражения, но успокаивалась, приняв достаточную дозу опиумной настойки. Постоянные жалобы премьер-министра по поводу здоровья жены приводили в ярость Георга IV и шокировали Чарльза Гревилла, который писал, что леди Гоудрич никогда не оставляла мужа в покое – посылала за ним по двадцать раз на дню, даже когда он был занят на заседании кабинета министров. Сам Гоудрич, по свидетельству современника, был настолько глуп, что потакал всем прихотям жены, поскольку она убедила мужа, что если ей будут перечить, то она умрет. Это, возможно, был бы лучший выход для премьер-министра, поскольку его жена смешна, капризна и надоедлива, продолжал автор. У беременной леди Гоудрич незадолго до этого умерла дочь, но увлечение матери наркотиками не отразилось на ее сыне.

К 1840-м годам отношение к применению опиума беременными женщинами изменилось. Будущей поэтессе, Элизабет Барретт (1806-1861) в пятнадцать лет прописали незначительное количество опийной настойки после того, как она пожаловалась на боли в спине. После этого она не могла жить без наркотика. «Опиум, опиум – ночь за ночью – а иногда не помогает даже он», - восклицала Барретт в 1839 году. После смерти брата в 1840 году ее состояние, которое называли «сомнительным и двусмысленным», ухудшилось, и поэтесса перестала подниматься с постели. За ней нежно и заботливо ухаживала семья, и лечил знаменитый лондонский врач Фредерик Чемберс (1786-1855). Частью его работы было потворствовать капризам избалованных женщин. Оправдание Барретт своего пристрастия к опиуму кажется нам искренним.

«Вам может показаться странным, что я, не испытывая никакой боли, нуждаюсь в опиуме. Но без него я становлюсь беспокойной почти до безумия. Непрекращающееся, ноющее чувство слабости невыносимо… как если бы жизнь, вместо того, чтобы приводить тело в движение, была заключена, полная энергии, внутри него. Она бессильно бьется и трепещется, чтобы выбраться оттуда. Поэтому медики дали мне опиум – его препарат, который называют морфином и эфиром. И с тех пор я называю его своим эликсиром, потому что его успокаивающие свойства так чудесны».

В 1845 году молодой поэт Роберт Браунинг (1812-1889) завязал с Элизабет Барретт переписку, которая переросла в любовное увлечение. Она не скрывала своей зависимости и писала, что сон легко приходит к ней «красным покрывалом маков». Барретт понимала, что Браунинг возражал против опиума, потому что любил ее. Они поженились в 1846 году. Когда поэтесса забеременела, ей удалось снизить дозировку наркотика, но она так и не смогла отказаться от наркотика. Именно поэтому она была в восторге, когда ей сообщили, что родился чудесный ребенок. Барретт думала, что у нее будет слабое и болезненное дитя, поскольку «один великий лондонский врач» сказал ей что это неизбежно, поскольку во время беременности она принимала опиум. Немногие родители Англии были такими порядочными. Большинство без зазрения совести давали детям успокоительные сиропы и средства – «Успокоительный сироп матушки Бейли», «Успокоительный сироп миссис Уинслоу», «Эликсир Макманна», «Стимулятор Годфри», «Эликсир Даффи», «Профилактическое средство Аткинсона для младенцев» и «Ветрогонное средство Далби». Чрезмерные дозировки подобных средств приводили к смерти сотен детей. Врач детского отделения больницы города Дерби свидетельствовал в Комиссии по расследованию деятельности фабрик в 1834 году, что многие матери, работавшие в текстильных цехах, давали своим детям опиаты вроде «Стимулятор Годфри» и «Эликсир Даффи» чтобы они мирно спали, когда матери работали. Его коллега в Салфорде считал, что рабочим неизвестно использование опиума в качестве средства увеселения. Тем не менее, опий стал причиной гибели многих детей. Работающим матерям необходимо было оставлять ребенка дома на попечении какой-нибудь соседки. Нередко та ухаживала за тремя – четырьмя детьми. Если младенец кричал, ему давали настойку опиума, и он засыпал. Просыпался он капризным, с температурой, и ему давали еще большую дозу, результаты которой не заставляли себя ждать. Леонард Хорнер (1785-1864), назначенный в 1833 году инспектором по делам фабрик, докладывал, что только на одной улице Манчестера располагались три аптеки, которые еженедельно продавали по пять галлонов11 «Стимулятора Годфри» и «Успокоителя Аткинсона) – название последнего лекарства достаточно красноречиво. Реформатор системы уголовных наказаний, преподобный Джон Клей (1796-1858), свидетельствовал, что в ланкаширском промышленном городе Престон в 1843 году «Стимулятор Годфри» или подобные вредоносные составы купили в 1 600 семьях. Клею было известно об одном похоронном бюро, 64% клиентов которого умерли в возрасте до пяти лет.

Английские аптекари заготавливали опийные таблетки, опийное мыло, свинцово-опийные таблетки, опийные пластыри, опийные клизмы, опийные мази и другие препараты, например, опиумный уксус. Не считая патентованных средств, которые отпускались без рецептов в аптеках, опийные препараты можно было купить в бакалейных лавках. Их могли приобрести дети, которых матери посылали за продуктами. Самым известным фасованным средством этого типа был «Порошок Довера» - смесь рвотного корня и толченого опиума. Его давным-давно составил ученик Сиднема, Томас Довер (16600-1742) для лечения подагры. Печальную известность приобрели графства Йоркшир, Кембриджшир и Линкольншир – там беднейшие рабочие широко применяли опиаты. Такую же репутацию имели Манчестер и более мелкие города в графстве Ланкашир, хотя не исключено, что репутация эта явдялась преувеличенной. Особую известность приобрел район Фен, где местные жители выращивали мак. Этот район занимал северную часть Кембриджшира, восточную – Хантингдоншира, западную – Норфолка и южную – Линкольншира. Это была низкая, болотистая, сырая и нездоровая местность. Местные рабочие были подвержены ревматизму, невралгии и разновидности малярии, которую называли «лихорадкой». В Фене был высокий уровень смертности. Здесь веками выращивали опиумный мак для составления знахарских средств.

Сходство этой влажной, нищей земли с другим известным источником опия – индийским штатом Бенгал – отметил лорд Уильям Бентинк, живший и в Бенгале, и в Фене. Жители отдаленных районов по субботам устремлялись города, где торговали опиумом. В кафедральном городе Эли опиума продавали больше, чем любых других лекарств. Население Фена снабжали опиумом сельские бакалейщики, оптовые торговцы, владельцы лавок и бродячие торговцы. Население деревень и небольших городов потребляло меньше наркотика, чем жители отдаленных деревушек и хуторов. Последние часто давали опий домашним животным. Во время войн количество наркоманов возрастало. Возможно, что наркотическая зависимость формировалась у солдат, раненых во время Наполеоновских войн и получавших опиум для утоления боли. Кроме того, французским военным иногда могли давать наркотик для храбрости. Английский врач в 1843 году со всей определенностью утверждал, что французские хирурги давали изможденным солдатам для восстановления сил опий с кайенским перцем. Если эта практика действительно существовала, то в результате ее уровень наркотической зависимости должен был возрасти. Однако самый исторически значимый рост наркомании во Франции отмечался не у солдат. Увлечением многих парижских писателей и прожигателей жизни стал гашиш.

Для парижской богемы 30-е и 40-е года XIX века были периодом новых веяний. (Книга Мерже «Сцены из жизни богемы» была опубликована в 1851 году). Художники, литераторы и представители светского общества освобождались от оков семьи и обременительной каждодневной рутины ради эгоцентричного существования. Парижане, открывшие для себя в 40-х годах XIX века гашиш, напоминали калифорнийских любителей «травки» 60-х годов ХХ столетия. Им хотелось любви, не ограниченной никакими условностями, и выражения своих детских фантазий. Гюстав Флобер (1821-1880) писал в двадцатипятилетнем возрасте: «Не заставляйте меня что-то делать, и я сделаю все. Поймите меня и не критикуйте». Французские любители гашиша надеялись, что наркотик примирит их с противоречивыми стремлениями. «В детстве мне хотелось стать капелланом, а иногда – актером», - писал Шарль Бодлер (1821-1867). «Даже когда я был маленьким ребенком, в моем сердце боролись два противоречивых чувства: страх существования и восторг от жизни». Эти люди хотели утвердить свою индивидуальность, сделаться героями в индустриальную эпоху. Своим поведением и творчеством они отвергали мораль и ограничения среднего класса Они получали наслаждение, выступая в роли обвиняемых. Они упивались обвинениями в оскорблении общественной нравственности. Дурная слава возвышала их в своих глазах. Как озорные дети, они намеренно создавали необычные ситуации, когда власти могли упрекать их в правонарушениях, а почитатели – возмущенно провозглашать их невиновность. И хотя эти люди нарушали традиции среднего класса, они в то же время не испытывали любви к рабочим. На самом деле их борьба с респектабельностью и общественным порядком являлась доказательством того, что социальная иерархия имеет первостепенное значение. Их бунтарские действия были ничем иным, как картинными жестами буржуазной раздражительности. Когда в швейцарском отеле Шарль Нодье в графе «Цель приезда» написал «Приехал, чтобы свергнуть вашу республику», это было вызвано гневом на то, что он не встретил ничего более деспотического, кроме табличек «По газонам не ходить». Шарль-Огюстен Сен-Бёв (1804-1869) появился на дуэли, сжимая в одной руке пистолет, а в другой – зонтик. Виктор Гюго (1802-1885) после того, как в 1834 году обзавелся любовницей, примирился с женой, купив ей пенсионную страховку.

Французские писатели намеренно превратили свою жизнь в публичный спектакль, чтобы произвести впечатление на поклонников и привести в ярость оппонентов. Флобер в 1846 году признался, что его основной натурой было шутовство. Жуль Вайе (1832-1885) назвал Бодлера отвратительным актером. Но не следует бездумно отрицать ни мотивацию, ни достижения этих молодых, талантливых французов. Они искренне стремились расширить свой эмоциональный опыт и эстетическое восприятие – они приветствовали страдания и отрицали значение житейского покоя. «Нет ничего хуже существования устрицы», - утверждал в 1843 году Мериме. Он писал, что жизненный покой, о котором иногда говорят с восхищением и который подобен забвению от гашиша, - ничто по сравнению «блаженством, граничащем с пыткой». Оноре де Бальзак (1799-1850) похожим образом в 1846 году объяснял, что пробовал гашиш, потому что хотел сам исследовать этот очень необычный феномен. Он скопировал свой подход с фармакологических и физиологических экспериментов сэра Хамфри Дейви (1778-1829) и врача Томаса Беддоуза (17600-1829), которые проводили их на себе.

Представители французской богемы, о которых говорилось выше, по словам Нодье, были «сиротами свободы, лишенными наследства Наполеоном». В период между Революцией 1789 года и битвой при Ватерлоо (1815) погиб почти миллион французов, половина из которых не достигла возраста 28 лет. Выжившие молодые интеллектуалы выступали против грубой жестокости солдат и неистовства революционно настроенной толпы. Они приобрели свою силу воображения после великого мифотворческого периода революции, потому что им требовались свои собственные, личные мифы. Однако реставрация Бурбонов в 20-х годах означала переход к рассудительности и благоразумию. Хотя в 1830 году на волне народной популярности пришли к власти орлеанисты, их реформаторские усилия вскоре угасли, и к 1840 года Франция оказалась во власти буржуазной реакции. Молодая интеллигенция подменила жестокость внешнего мира на приводящий в волнение самоанализ. Она отвергала серые, мрачные факты жизни ради буйных, горячих фантазий. «Мы были не только трубадурами, мятежниками и поклонниками Востока, - писал Флобер о свой юности. - Прежде всего, мы были художниками». Трубадуры-мятежники использовали наркотики как способ ухода от действительности. Как Де Квинси и Нодье в первом десятилетии XIX века, они совершенствовали эстетическое и эмоциональное восприятие даже когда чувствовали свое отчуждение. Когда Эжен Сю (1804-1857) перед началом оперы Россини «Сорока-воровка» дал Бальзаку сигарету (по слухам, с гашишем или опиумом), наблюдения писателя обособились от человеческих чувств. Он слышал музыку как бы сквозь сияющие облака, при этом она была лишена несовершенства, свойственного созданию человека. Оркестр казался ему «громадным, непостижимым механизмом, поскольку все, что я видел, - это грифы контрабасов, мелькание смычков, золотистые изгибы тромбонов, кларнеты, но никаких музыкантов. Лишь пару недвижимых напудренных париков и два раздутых, гримасничающих лица».

Модная увлеченность некоторых влиятельных парижан гашишем возникла вследствие одной тщеславной грубости во времена оккупации Египта Наполеоном в 1798-1801 годах. Хотя французские офицеры запрещали продажу и использование каннабиса, сведения об этом наркотике теперь получали из первых рук. Египетская экспедиция Наполеона породила во Франции множество новых увлечений. Некоторые оказались мимолетными, например, каминные фигурки в виде сфинксов, другие, как гашиш, просуществовали дольше. Известия о свойствах этого вещества распространились из Франции по всей Европе. Дальнейшие завоевания расширили знания французов о гашише. Алжир с давних времен находился под властью Турции. В 1827 году французский консул на аудиенции нагрубил военному правителю Алжира, за что получил удар стеком. Через три года Карл Х, который стремился упрочить свое влияние внутри страны, решил сделать патриотический шаг. В Алжир, чтобы отомстить за поруганную честь Франции, был послан экспедиционный корпус. С прогулочных яхт за морским обстрелом африканского города следили модно одетые зеваки. Турецкий правитель был вскоре изгнан, но и Карл Х в июле 1830 года был смещен с трона. Историк и государственный деятель, Франсуа Пьер Гийом Гизо (1787-1874) сказал одному англичанину: «Вашу империю породила алчность, нашу – тщеславие». Большая часть территории Алжира была впоследствии оккупирована и колонизирована Францией. К 1841 году там поселилось более 37 тысяч французов, в основном бывших солдат. В 1848 году Алжир, включая огромные пустынные районы Сахары, был присоединен к Франции и поделен на три административных департамента. Это колониальное завоевание, как и оккупация Египта, еще ближе познакомило французов с гашишем. Экзотический сборник Виктора Гюго «Восточные мотивы» уже вызвал обеспокоенность иррациональными ощущениями и необычностью описываемых традиций, которые связывали как с наркотиком, так и с мусульманским миром. Но по мере колонизации Алжира в обществе неумолимо укреплялся гашиш. Теофил Готье (1811-1872) сказал: «Гашиш заменяет нам шампанское. Мы думаем, что завоевали Алжир, но это Алжир завоевал нас».

Интеллигенции гашиш казался тем более привлекательным, что он ассоциировался в ее понятии с примитивными культурами. Молодые ее представители испытывали отвращение к новой индустриальной Европе. «Цивилизация, которая сделала ничтожными человеческие желания и стремления», - так Флобер охарактеризовал новый общественный строй в 1837 году, - «эта сука – изобретательница железных дорог, тюрем, клистиров, пирожных с кремом, королевской власти и гильотины». В 1849 году он сопровождал Максима Дю Кампа (1822-1894) в путешествии по Ближнему Востоку. Они воспользовались этой возможностью, чтобы экспериментировать с гашишем, опиумом и сексом. Флобер писал, что нигде им не было так хорошо, как в Каире. Он описывал, как они расслабленно сидели на софе, покуривая трубки и наблюдая за танцем двух мужчин. Это была пара мошенников, довольно уродливых, но привлекательных своей порочностью, с расчетливым огоньком в глазах и женственными движениями. Он ходил в бани, чтобы испытать удовольствие содомского греха: «Путешествуя с целью просвещения… мы считали своим долгом познать этот способ эякуляции». Вернувшись в провинциальную Францию, Флобер потерял кураж прожигателя жизни. Позднее он признавался Бодлеру, что наркотики вызывают в нем страстные желания и что хотя у него остался прекрасный гашиш, но он его пугает. Тем не менее, Флобер отразил наркотический опыт в своих произведениях, осторожно скрыв гомосексуальность. В «Воспитании чувств» он описал парижскую куртизанку конца 40-х годов, покровитель которой лелеял фантазии о гареме: «Появилась Розанетт, одетая в розовую атласную куртку и белые кашемировые шаровары. На шее ее висело ожерелье из восточных монет, на голове была красная круглая шапочка, которую обвивала веточка жасмина». Указав на высокий платиновый кальян, стоящий на пурпурной софе, она объясняет: «Принц любит, чтобы я так одевалась. И я должна курить эту хитрую штуку». Флобер, как и многие другие, считал, что принадлежности для приема наркотиков имеют заряд эротики. Розанетт курит опиум перед молодым человеком:

«Может быть, попробуем? Хотите? Принесли лампу. Цинковый светильник никак не хотел разжигаться, и она в нетерпении притоптывала ножкой. Но вдруг ей стало неинтересно, и Розанетт легла на диван, подложив под руку подушку. Ее тело было немного повернуто – одна нога согнута, одна бездвижно вытянута. Длинная сафьяновая накидка свернулась кольцами на полу и свисала с ее руки. Она сжала губами янтарный мундштук и посмотрела на Фредерика из-под полуприкрытых век сквозь окружавшие ее облака дыма. От ее дыхания вода булькала, время от времени она что-то бормотала про себя».

Соблазнительность этой сцены укрепила связь наркотиков с сексуальностью. Эту связь сделал популярной Александр Дюма (1802-1870) в романе «Граф Монте-Кристо». В этом великом романтическом произведении, любимом многими поколениями европейских школьников, имелось великолепное описание приема гашиша: «Его тело приобрело бесплотную легкость, мысли невыразимо просветлели, чувства вдвойне обострились. Горизонт его все расширялся, но не тот мрачный горизонт, который он видел наяву и в котором чувствовал какую-то смутную угрозу, а голубой, прозрачный необозримый, в лазури моря, в блеске солнца, в благоухании ветра». Яркая сцена сна достигает апогея в подземном зале, где вдруг оживают статуи трех куртизанок.

«Он не имеет сил противиться этим взорам, мучительным, как объятие, и сладостным, как лобзание… Тогда настало нескончаемое наслаждение, неустанная страсть, которую пророк обещал своим избранникам. Мраморные уста ожили, перси потеплели, и для Франца, впервые отдавшегося во власть гашиша, страсть стала мукой, наслаждение — пыткой; он чувствовал, как к его лихорадочным губам прижимаются мраморные губы, упругие и холодные, как кольца змеи; но в то время как руки его пытались оттолкнуть эту чудовищную страсть, чувства его покорялись обаянию таинственного сна, и, наконец, после борьбы, за которую не жаль отдать душу, он упал навзничь, задыхаясь, обессиленный, изнемогая от наслаждения, отдаваясь поцелуям мраморных любовниц и чародейству исступленного сна».

Для массового читателя была придумана новая наркотическая фантазия. Теофил Готье был теснее связан с историей гашиша, чем Флобер или Дюма. С наркотиками его познакомил художник-любитель Фердинанд Буассар де Буаденье (1813-1836). В будуаре, примыкавшем к мастерской Буаденье, каждый месяц собиралось позерское, театрально-наигранное тайное общество под названием «Клуб любителей гашиша». Ритуалы клуба были копией восточных обычаев, его председателем был аристократ Вё де ла Монтань, которого называли «Принц ассасинов», но «фантазии» членов клуба обычно завершались к одиннадцати вечера, и все ложились спать. Посетителями клуба были карикатурист Оноре Домье (1808-1879), художник Поль Шенавар (1808-1895), скульптор Жан-Жак Прадье (1790-1852) и его жена, Луиза Дарсе (которая отчасти вдохновила Флобера на создание образа Эммы Бовари). Присутствие женщин добавляло вечерам эротический оттенок. Сохранилась записка 1848 года, в которой Готье приглашал Прадье отведать гашиш и сравнить воздействие этого наркотика на одну элегантную женщину и на Луизу. На «восточных торжествах» педантичным хозяином выступал Буассар, сын фармацевта. Подобные вечера были в Париже не единственными. Готье также приглашали на конкурирующее «празднество», организатором которого был офтальмолог Эдуард Тайе де Кабарру (1801-1870). Эти вечера посещали художники Теодор Шассерье и Эжен Делакруа (1798-1863).

Уже в июле 1843 году Готье опубликовал статью «Гашиш», в которой вспоминал свой первый опыт приобщения к наркотику. (Позже он написал «Клуб любителей гашиша» и «Трубку опиума»). В статье описывались ощущения после приема гашиша, приготовленного с маслом, фисташковыми и миндальными орехами или медом. Эта смесь «довольно близко напоминала абрикосовую пасту и была достаточно приятной на вкус». Наркоманы, пишущие о своих ощущениях, всегда эгоцентричны. Однако статья Готье, где он выступает в роли напыщенного неофита, является очень важным документом в пропаганде каннабиса, а потому стоит, привести некоторые цитаты во всем их красноречии. «Мне показалось, что тело мое растворяется и становится прозрачным. Сквозь свою грудь я ясно видел съеденный гашиш в виде сверкающего изумруда. Ресницы мои стали бесконечно длинными». Он чувствовал себя погруженным в «калейдоскоп драгоценных камней всех цветов и оттенков, в сказочный орнамент, в россыпи цветов, которые беспрестанно менялись». Иногда он мельком видел других гостей, но «бесформенных, с задумчивым видом ибиса стоящих на одной ноге, или в виде страусов, так забавно хлопающих крыльями, что я в своем углу заливался смехом». Через полчаса начались другие видения: мириады порхающих бабочек, гигантские цветы в хрустальных вазах, золотые и серебряные лилии. Чувства Готье «непомерно усилились. Я слышал звук цвета. До меня явственно доносились звуковые волны зеленого, красного, голубого, желтого цвета. Опрокинутый стакан, скрип стула, негромко произнесенное слово – все это отдавалось во мне ударами грома». Затем он плыл в «океане звучности» опер Россини и Доницетти. Наконец, когда Готье испытывал ощущение «идеальной симметрии», «волшебная паста с неожиданной силой вдруг слилась с моим мозгом, и на один час я совершенно сошел с ума». В этом состоянии к нему пришло видение «живого паровоза с шеей лебедя, заканчивающегося пастью змеи, которая изрыгала пламя. У паровоза были чудовищные ноги, составленные из колес и рычагов. На каждой паре ног была пара крыльев, а на хвосте этого животного виднелся древний Меркурий».

Статья Готье, вероятно, повлияла на Дюма, когда он писал «Графа Монте-Кристо». Ее определенно использовал доктор Жозеф Моро де Тур (1804-1884) в научной работе «Гашиш и умственное отчуждение. Психологические этюды» (1845). Тур проводил изыскания совместно с эпидемиологом Луи-Реми Д’Обер-Роше (1810-1874). В 30-х годах Д’Обер-Роше путешествовал по Египту, Аравии, странам, прилегающим к Красному морю, Абиссинии и Османской империи, исследуя чуму и тиф, а в 1840 году опубликовал очерк о лечении чумы гашишем. Еще один очерк о гашише появился в 1843 году. В статье Готье 1843 года, несомненно, изображен Д’Обер-Роше:

«Доктор ***, который много путешествовал по Востоку, – убежденный приверженец гашиша. Он первым принял более сильную дозу, чем любой из нас, а потом видел звезды в своей тарелке и небесный свод – в супнице. Затем он отвернулся к стене, говорил сам с собой и с восторженными глазами закатывался хохотом».

Идеи Моро, который позже опубликовал научный труд по истерии, привлекли внимание Бальзака. Он прочитал работу Моро «О гашише», чтобы точнее передать галлюцинации героя романа «Блеск и нищета куртизанок». Он сообщал Моро, что тоже предполагал исследовать корни сумасшествия, изучая кратковременные периоды помрачения и крайнего возбуждения. Бальзак пробовал наркотик на вечере в отеле «Пимодан». По его словам, он не испытывал крайне необычных ощущений, поскольку из-за жизнерадостного характера ему следовало принять увеличенную дозу. Тем не менее, он слышал небесные голоса и видел райские картины. Бальзак писал это, чтобы произвести впечатление на женщину. На самом деле, как свидетельствовали Бодлер и Готье, он вел себя достаточно трусливо: пристально изучил кусочек гашиша, понюхал его и отдал обратно. Как и у многих других, кто сам хотел испытать ощущения после приема наркотика, желание Бальзака окунуться в бездну чувств оказалось недостаточно сильным.

Гашиш был лишь временным увлечением Готье, но он символизировал неестественное расширение кругозора, которое противопоставлялось респектабельности XIX века. В некрологе 1872 года автор писал, что основным недостатком Готье было его пристрастие к определенным рискованным темам, и было гораздо лучше и для него, и для остальных, если бы «Мадмуазель де Мопен» никогда не увидела свет. Намеки на наркотическую отчужденность резко осуждались обществом. Посвященный исламскому миру поэтический сборник «Пальмовые листья» (1844) политика Ричарда Монктона Милнса (впоследствии лорд Хоутон, 1809-1885), ругали за отсутствие яркого, острого и живого настроя, искренности и души. «Здесь все спокойно, одинаково и безмятежно», - писал один из критиков. Хотя Милнс не позволил себе ни одного явного намека на наркотики, предположение об их использовании было очевидно.

Хотя Д’Обер-Роше исследовал профилактические свойства гашиша в отношении к чуме, французские медики проявляли интерес к психологическому влиянию наркотика. В отличие от них, британские врачи в Индии предпочитали обращать внимание на лечебные свойства вещества, которое они скромно именовали каннабисом. Согласно одному из отчетов XIX века, Cannabis indica должна рассматриваться в качестве одного из наиболее важных медицинских препаратов Индии. Местные врачи прописывали «бханг» при простуде и прикладывали как припарку. «Ганджу» и «чарас» вдыхали при воспалении мозга, коликах, конвульсиях у детей, головной боли, истерии, невралгии, ишиасе и столбняке. Препараты анаши рекомендовали для лечения многих заболеваний: водобоязни, малярии, перемежающейся лихорадке, холере, дизентерии, чахотке, рожистом воспалении, метеоризме, диарее, диспепсии, геморрое, выпадении прямой кишки, сенной лихорадке, астме, бронхите, диабете, ревматизме, подагре, чесотке, подкожных червях и нарывах. В некоторых случаях препараты анаши наносили непоправимый вред - например, пациентам с больными бронхами – так как их вдыхали вместе с табаком. Однако на многих европейских врачей наркотик произвел хорошее впечатление, особенно при конвульсиях у детей, невралгии, столбняке, водобоязни (бешенстве) и дизентерии. Важную роль в признании европейскими практикующими врачами препаратов каннабиса сыграл обучавший в Эдинбурге ирландец сэр Уильям Брук О’Шоннесси (1809-0889), который, получая рыцарство, сменил свое имя на О’Шоннесси Брук. Его статья «О применении препаратов индийской конопли или ганджи (Cannabis indica) в лечении столбняка и конвульсивных заболеваний» впервые была опубликована в калькуттском медицинском журнале. В 1840 году во влиятельном лондонском журнале «Ланцет»14 появилось резюме этой статьи. Но будущее принадлежало кутилам из отеля «Пимодан».

Всемирная история наркотиков, глава 4. Нервы, иглы и викторианские врачи

Побои и жестокое обращение – это все равно, что опий: чувствительность уменьшается, и дозу нужно удваивать. Гарриет Бичер Стоун

Я чувствую, как меня разрывает маниакальная идея анализа, к которой нас побуждает философия химии нашего времени. Мы больше не говорим, как Монтень, «Что я знаю?», но говорим «Зачем?». Гектор Берлиоз

wine_596.jpg

Новейшая история наркотиков началась в 20-х годах XIX века и развивалась на протяжении всего столетия. В 1850-х годах изменились политические аспекты импорта индийского опиума в Китай. В том же десятилетии усовершенствовали шприцы для подкожных инъекций, к началу 70-х годов они стали широко применяться в Европе и США. Вследствие этого, употребление морфия превратилось в общепризнанную проблему. В результате Гражданской войны в США (1861-1865), Австро-прусской (1866) и Франко-прусской (1870-1871) увеличилось число наркоманов среди бывших солдат. Врачи уточняли свои теории наркотической зависимости, изучая деградацию личности и самоуничтожение наркоманов. Все это происходило в период расцвета викторианской эпохи. В 60-х годах французский критик Ипполит Тейн сообщал, что в Англии нет ничего, кроме добросовестно сделанной работы, полезной продукции и надежного, удобного дома. Берлинский врач Эдвин Левинштайн (1831-1882), подводя итог национальному «духу времени»15, с восторгом писал в 70-х годах о типе морфинистов, которые не позволяли наркотику полностью завладеть собой. По его словам, они поглощены работой и безупречно выполняют свои обязанности по отношению к обществу, семье и согражданам. Такие же высокие требования к работе, гражданским обязанностям и духовному росту существовали и в США.

Самые значительные изменения вызвало совершенствование шприцев для подкожных инъекций и их использование для лечения невралгий и хронических болезней. Открытие в XVIII веке техники прививок возродило интерес к внутривенным препаратам. Постепенно развивались методы инъекций опиатов. В 1836 году доктор Г.В. Лафарг сообщил, что с помощью ланцета для вакцинации ввел морфин в кровь пациента, предварительно окунув инструмент в раствор морфина. Лафарг рассматривал этот способ как один из методов местной анестезии: подобным образом он лечил себе лицевую невралгию. В том же десятилетии американский врач Айзек Тейлор ввел морфин с помощью специальной иглы. Доктор Френсис Ринд из Ирландии (ум. 1886) в 1844 году вылечил невралгию, вводя раствор морфина из перевернутой и подвешенной над пациентом банки с полой иглой. И Лафарг, и Ринд делали инъекции в область воспаленных нервов, и рассматривали свои методы как местную анестезию. В 40-х годах упоминавшаяся выше Хелен Гладстон, вероятно, вводила опиаты с помощью иглы. Об этом свидетельствовал ее брат, приводя самообвинение Хелен: «Это самоубийство – калечить собственную руку». Предположительно, она приобрела маленький шприц, сконструированный Фергюсоном – лондонцем, чьи изделия хвалил эдинбургский врач, доктор Александр Вуд (1817-1884). Работая независимо от Ринда, Вуд разработал метод подкожного введения лекарств с помощью шприца, который был сконструирован по принципу пчелиного жала и о котором Вуд писал в газетах в 1855 и 1858 годах. Вуд колол своих пациентов в руку и считал, что решил вопрос зависимости от морфия. Он полагал, что пероральный прием и процесс глотания опиатов возбуждал к ним аппетит, подобный обычному аппетиту или жажде. Он был убежден, что если вместо этого делать инъекции наркотика, то у пациентов не выработается зависимость к нему. Он ошибался. У нескольких пациентов Вуда появилась зависимость от инъекций. Рассказывали историю о том, что его жена была одной из первых таких жертв и умерла от передозировки наркотика. Это был миф, который повторяли те, кто полагал, что Вуд должен был искупить свой грех. На самом деле жена пережила мужа и умерла в 1894 году.

Лондонский врач Чарльз Хантер (1835-1878) усовершенствовал метод Вуда. В 1858 году он сообщил, что вводил морфин не в наиболее болезненную область, а в ткани шеи, руки и других частей тела. Возник спор, эффективна ли такая методика, и только через несколько десятилетий возобладала точка зрения Хантера. Вероятно, морфин не вводили внутривенно вплоть до ХХ века, когда американские наркоманы после запрета курения опиума в 1910 году стали переходить на героин. Хантер рекомендовал подкожные инъекции морфина как метод общей терапии и как тонизирующее средство при истощении и общей депрессии. Инъекции наркотика позволяли избежать раздражения слизистой оболочки желудка, что происходило при пероральном приеме опиатов. Один из руководителей Вестминстерской больницы, Френсис Ансти (1833-1874), который был редактором-основателем влиятельного издания «Практикующий врач», одобрил метод Хантера. В 1868 году он написал, что этот метод совершенно не опасен.

В Германии морфин впервые использовали в 1856 году. Пациенткой была страдающая невралгией женщина, лечившаяся в Эдинбурге у Вуда. В 60-х годах Феликс фон Нимейер (1820-1871), профессор патологии и терапии, директор медицинского центра в университете города Тюбингена в королевстве Вюртемберг первым предупредил, что подобное лечение невралгии вызывает наркотическую зависимость. Он писал, что подкожные инъекции являются громадным шагом вперед, но что ими начинают злоупотреблять. Нимейер приводил пример врачей, которые не выходят из дома без шприца и приносят домой пустой флакон из-под морфина. Если инъекции делаются продолжительное время, а дозировки повышаются, то у пациента возникает зависимость от наркотика. Больные чувствуют вялость и жалуются на беспричинную слабость, дискомфорт, тремор и тому подобное. Некоторые описывают свое состояние как похмельное. Замечания Нимейера поддержал в своих статьях 1874-1876 годах Альфред Фидлер (1835-1921), предположивший, что зависимость от морфия можно отнести к эмоциональным нарушениям, которым особо подвержены некоторые больные. Венский психиатр Максимилиан Лейдесдорф (1815-1889) в 1876 году опубликовал сравнительную статью о последствиях отказа от наркотиков. Как предупреждал баварский токсиколог Герман фон Бек, абстиненция проходила намного тяжелее у тех, кому кололи морфин.

«Морфиниста, который употребляет наркотик с пищей, легче вылечить, чем того, кто делает себе инъекции. Часто единственным способом остается физическое насилие. Я знаю случай, когда молодого доктора, который вводил себе морфин, можно было вылечить, только заперев его в комнате более чем на неделю. Он сопротивлялся, как маньяк, скреб ногтями стены, плакал и кричал, ничего не ел, не мог заснуть, его мучила диарея и так далее. В конце концов, после нескольких дней безжалостного заточения, он почувствовал себя лучше, стал спать и есть».

Главный врач психиатрической лечебницы для наркоманов в городе Шенберг, Эдвард Левинштайн, опубликовал монографию «Морфинизм» (1877), которую перевели на английский язык под заглавием «Патологическое стремление к морфию» (1878). Автор писал, что медики, учившие тяжелых, хронических больных методу введения морфина, были творцами и распространителями наркомании. Однако их не следует за это винить, поскольку они стремились облегчить страдания своих пациентов и не догадывались о сопутствующем осложнении. В распространении пагубной зависимости Левинштайн обвинял слишком разговорчивых пациентов - они хвалили морфин и бездумно рекомендовали его другим больным. Левинштайн подчеркивал, что патологическое стремление к инъекциям морфия является результатом естественного сложения больного, а не особой предрасположенности. Пристрастие к наркотику могло выработаться у каждого.

В Англии первые предупреждения о наркотической зависимости от инъекций морфина пришли в 1870 году от йоркширского врача Клиффорда Оллбатта (1836-1925). (Джордж Элиот (1819-1880) вывела его в своем романе «Миддлмарч» (1871) в образе доктора Лидгейта). Еще год назад Оллбатт выступал за подкожное введение морфина, как чудодейственного средства при расстройстве пищеварения и болях в сердце. «Казалось, что инъекции морфия обладают совершенно другим действием по сравнению с его пероральным применением. Никто не подозревал о вредных последствиях. Все мы ежедневно назначали морфий как умиротворяющее и успокаивающее средство, но с другой стороны, боль определенно была предвестником ухудшающегося состояния и истощения». Вскоре он начал раскаиваться в своей увлеченности этим препаратом и к 1870 году стал подозревать, что его инъекции вызывают привыкание, сопровождавшееся беспокойством и угнетенным состоянием. Оллбатт прочитал статью Нимейера, которая подкрепила его собственные клинические наблюдения. В Йоркшире у него было девять пациенток с невралгией, которым он давно колол морфин. Оллбатт писал, что все они были далеки от выздоровления, все находили облегчение в беспрестанном использовании наркотика и все говорили, что без него жизнь станет невыносимой. Он боялся, что инъекции морфия, красочно и жеманно описанные в популярных романах, могут превратиться в модное увлечение. Вслед за этими отчетами, химик К. Р. Алдер Райт (1844-1894) предпринял попытки выделить мощный, но не вызывающий зависимости препарат, как альтернативу морфину. В 1874 году он прокипятил морфин с ангидридом уксусной кислоты и получил вещество, на которое почти не обратили внимания. Только в 1898 году немецкая коммерческая лаборатория впервые выпустила на рынок полученное Райтом вещество, которое назвали героином. История этого вещества рассматривается в последующих главах.

Предупреждение Левинштайна о том, что инъекции морфина нужно прекращать, как только отступает болезнь, не касался хронических пациентов, которые регулярно возобновляли уколы и тем самым возрождали симптомы зависимости. На самом деле, чтобы у больного выработалась физиологическая зависимость от опиатов, ему нужно было постоянно принимать наркотик от десяти до четырнадцати дней. Человек, заболевший всего на пару недель, уже подвергался риску. Левинштайн категорически утверждал, что больным ни в коем случае нельзя оставлять шприц, чтобы те сами вводили себе препарат. Болезни, сопровождающиеся болью и бессонницей, вызывают у пациентов нервные расстройства, угнетенное состояние и жалость к себе. Такие больные драматически воспринимают каждое незначительное изменение в организме, на которое здоровый человек просто не обращает внимания. Если инъекции морфина помогли на самой острой стадии заболевания, а у больного есть свободный доступ к лекарству, немногие смогут удержаться от искушения сделать себе инъекцию при возобновлении боли или бессоннице.

В Пруссии указы 1800-1801 годов запрещали свободную продажу опиума и его препаратов. Рецепты на опиум не принимались в аптеках повторно – врач должен был выписать новый. Императорский указ от 1872 года в Германии имел целью ограничить поставки морфина фармакологами. Несмотря на это, фармацевты и аптекари продолжали свободно продавать морфин и принимали уже использованные рецепты на инъекции наркотика. Точно такая же ситуация сложилась в Британии в 70-х годах. Когда в 60-х годах возросло количество смертельных случаев от передозировки опия, Генеральный медицинский совет выступил против самолечения опиатами, однако Фармакологическое общество лоббировало интересы аптекарей. В результате, Фармацевтический закон 1868 года оказался компромиссом, который едва ли повлиял на количество случайных передозировок и самоубийств. Тем не менее, детская смертность от передозировки опиатами снизилась (с 20,5 смертельных исходов на миллион населения в середине 60-х годов до 12,7 – в 1871 году и 6,5 на миллион населения – в середине 1880-х годов). Люди, которые могли себе позволить консультацию у врача, легко получали опиаты по рецептам. Различные патентованные средства с содержанием опиума были исключены из Закона 1868 года и свободно продавались в аптеках беднякам. Закон 1868 года был основан на добровольном самоограничении и редко соблюдался – так же, как и императорский указ в Германии.

Европейский эксперимент с инъекциями морфина был продолжен в США. В 1856 году американский акушер Фордайс Бейкер посетил Эдинбург, где ему подарили шприц для подкожных инъекций. В конце 50-х годов хирург Эдвард Уоррен (1828-1893) начал подкожно вводить морфин с помощью ланцета и шприца, утвердив тем самым свое первенство в Америке. Однако шприцы для подкожных инъекций стали повсеместно применяться в США только в 70-х годах. Основоположник американской истории наркотиков, Дэвид Кортрайт, доказывает, что наркотическая зависимость от опиума в Америке к концу XIX века стала серьезной медицинской проблемой. Он делает предположение, что ситуацию осложнило лечение опиатами эпидемий холеры в 1832-33 годах и 1848-54 годах, а также эпидемии дизентерии в 1847-51 годов Многие американские врачи повторили ошибку, замеченную Нимейером и Левинштайном в Германии. Даже если они не делали из своих пациентов наркоманов, вводя морфин более десяти дней, то оставляли больным или тем, кто за ними присматривал, наркотик, шприц и инструкции, как следует делать инъекции. Контроля над пациентом, который мог увеличить дозировку или сократить промежуток между введениями наркотика, не было. Как отмечал в 1868 году Хорас Дей, писавший на медицинские темы, если пациент научился подменять острую боль и бессонные ночи наслаждением от наркотика, то на него нельзя было положиться в том, что он примет только назначенную врачом дозу. Опасность наркотической зависимости уменьшалась, если пациенты считали, что их страдания вызваны болезнью, а не отвыканием от наркотика. Эта опасность увеличивалась, если больные понимали, что их состояние вызвано абстиненцией. Как сообщал один английский врач в 1875 году, больные, испытавшие быстрое и обязательное облегчение от инъекций морфина, уже не хотят ждать более неопределенного действия лекарств, которые они принимали прежде.

Привыкание к наркотику часто появлялось при назначении опиума или морфина хроническим больным астмой, бронхитом, диареей, дизентерией, малярией, артритом и ревматизмом. Филадельфийский невропатолог Сайлас Вейр Митчелл (1829-1914) говорил, что ни один человек, не испытавший страдания затяжной хронической болезни, не может представить, какие мучения вызывает вынужденная неподвижность для привыкшего к активной жизни человека. «Конец внутренней опустошенности – самая действенная взятка, которую может предложить опиум». Люди, не имевщие отношения к медицине, считали, что лечение хронических болезней опиатами приводило иногда к смерти пациента. Лечение хронического заболевания графа Луи Матьё Моле (1781-1855), бывшего премьер-министра Франции, привело к наркотической зависимости, и он умер от препарата, который поддерживал в нем жизнь. Некоторым пациентам, которые знали об этой опасности и отказывались от опиатов, вводили их втайне. «Недоверие к опиуму со стороны невежд» было распространено довольно широко, как признавался один английский наркоман в 1868 году. Каждому врачу с обширной практикой рано или поздно приходилось обманывать своих пациентов.

Связь наркотической зависимости и хронических заболеваний отражал низкий уровень наркомании среди чернокожего населения США в XIX столетии. Рабы, бывшие рабы и их потомки не обращались к врачам вследствие нищеты и отсутствия врачей в своей среде. Хронические заболевания были редкими среди негров из-за крайне низкой продолжительности жизни. С другой стороны, белые жители южных штатов, которые могли себе позволить обратиться к врачу и страдали такими хроническими болезнями, как малярия или диарея, часто приобретали зависимость от опиума или морфина. Взаимосвязь наркозависимости и хронических заболеваний означала также, что лишь немногие молодые европейцы или американцы становились наркоманами в результате необдуманного назначения опиатов. Зависимость хронических больных от опиума или морфина обычно начиналась в среднем возрасте. Облегчение, приносимое наркотиками, побуждало их использовать препараты для снятия тревоги. По словам Левинштайна, «они заглушали свой гнев, домашние неприятности и проблемы на работе», пока не вырабатывалась постоянная потребность в морфине. Затем «при своей убогой жизни – и в моральном, и физическом отношении – они снова и снова вводили себе этот яд в надежде избавиться от несчастья, которое причинили сами себе».

Употребление опиума или морфина становится семейной традицией. Аврора Дюпен, баронесса Дюдеван (1804-1876), более известная как писательница Жорж Санд, описывала в 1873 году, как она лечила в семье бронхит. Она давала родственникам минимальные дозы морфина каждый вечер на протяжении недели и более. «Как это легко и быстро! Улучшение чувствуешь через два или три дня». В ее семье не возникло постоянной привычки. Зависимость от опиума (предположительно из-за болезни желудка) получил Луи-Жозеф Берлиоз (1776-1848) – знаменитый врач наследника французского престола, познакомивший Европу с иглоукалыванием. Наркотик почти не повлиял на его жизнь, но по всей видимости побудил к постоянному приему опиума его сына, Гектора Берлиоза. Знаменитый композитор пил опийную настойку якобы из-за болей в желудке, но на самом деле для того, чтобы бороться с бессонницей. Он называл наркотик «богом забвения» и писал, что ему необходимо принять на ночь дозу настойки, чтобы забыться до завтрашнего дня. Свое частое восторженное состояние Берлиоз сравнивал с «ощущениями, которые приносит опий». Композитор принимал наркотик при создании «Фантастической симфонии» и оперы «Троянцы». Опиум не оказал разрушительного воздействия на его повседневную жизнь.

Меньше повезло английскому писателю Уилки Коллинзу. Он видел, как опийный препарат «Порошки Бэтли» утоляет боль затянувшейся смертельной болезни отца. Когда Коллинз, в свою очередь, в 1862 году заболел ревматизмом и подагрой, он, зная об опасных последствиях, прибег к опийной настойке, которая вызвала привыкание, как свидетельствует его письмо 1869 года.

«Мой врач хочет, чтобы я отказался от своей привычки пить опийную настойку. Каждый вечер в десять часов меня колют острым шприцем для подкожных инъекций морфина, и я хорошо сплю без страха пристраститься к опиуму навечно. Мне сказали, что если я буду продолжать уколы, то смогу постепенно уменьшать количество морфия и таким образом вообще отказаться от опиата. Мне стыдно, что надоедаю тебе такими пустяками».

Лечение окончилось неудачей, и Коллинз пишет в 1885 году: «Опий – божественный опий – был моим единственным другом». Он всегда носил с собой небольшой серебряный флакон с настойкой опиума, держал дома графин с настойкой и выпивал фужер наркотика перед сном. Иногда он делал инъекции морфина. Опиаты постоянно встречаются в его произведениях. В романе «Незнакомка» Магдалена Ванстоун – девушка, лишенная наследства – сидит всю ночь у окна, держа бутылку с опийной настойкой и думая о самоубийстве. В «Армадейл» «роковая женщина», Лидия Гвилт, также допоздна остается у окна. Она так переживает об исходе своих запутанных планов, что принимает опий, который успокаивает «все ее жалкие страдания духа и тела». На следующий день, придя в себя, она пишет в своем дневнике, что провела «шесть восхитительных часов забвения. Я проснулась свежая. Написала безупречное письмо Мидвинтеру. С удовольствием выпила чашку превосходного чая. Потратила много лишнего времени на свой утренний туалет с острым чувством облегчения, и все это – благодаря маленькой бутылочке с каплями, стоящей на каминной полке у меня в спальне. Капельки, вы прекрасны! Я не люблю никого и ничего, но я люблю вас!» Сюжет романа «Лунный камень», который Коллинз диктовал под действием опия, основан на последствиях введения наркотика человеку, страдавшему бессонницей. Другой герой Коллинза, ставший наркоманом в результате хронической болезни, описывает кошмары, которые, несомненно, виделись самому автору: «Ужасная ночь. Месть вчерашнего опиума преследовала меня в кошмарных снах». В отличие от Берлиоза, творческие силы Коллинза были, в конце концов, сломлены. Опиаты усугубили его склонность к самоанализу и самопоглощенности, они подорвали его здоровье.

В XVIII и начале XIX столетия основной причиной возникновения серьезной наркотической зависимости было лечение болей в желудке. Однако в викторианскую эпоху уровень зависимости от морфина вырос в результате назначений наркотика при лечении невралгии, более частой в тот период, чем какая-либо другая болезнь. Морфин снимал боль, успокаивал возбужденных пациентов и устранял физические симптомы. Самое раннее клиническое описание невралгии – это сообщение 1756 года о случае невралгии тройничного нерва во Франции. К середине XIX века термином «невралгия» именовали большое количество недомоганий, причина которых часто оставалась неизвестной. Им называли такие разные заболевания, как стреляющая боль, ишиас (известный в то время как ревматическая невралгия), герпес, зубная боль, мигрень, нервная стенокардия, а также симптомы вторичного сифилиса. Мышечный ревматизм тоже иногда путали с невралгией. У многих пациентов ухудшение состояния вызывали промозглая погода и сырой ветер. Невралгия считалась хронической болезнью, за исключением тех случаев, когда она была вызвана малярией или ревматизмом. Таких пациентов лечили соответственно хинином и серными ваннами. Вильгельм Эрб, сын лесника в Рейнском пфальцграфстве, а затем профессор медицины в Гейдельбергском университете, подчеркивал глубокое незнание природы невралгии. Он ставил эту болезнь в один ряд с «самыми обычными неврозами» и приписывал ее «наследственной невропатической предрасположенности».

В некоторых случаях невралгия являлась ответной реакций организма на переутомление. Берлиоз заболел, работая над своим последним великим произведением «Троянцы». В 1858 году он писал: «Я живу в аду. Невралгия не дает мне ни минуты покоя. Каждый день в девять утра у меня начинаются жестокие колики и спазмы в груди, которые продолжаются до двух – трех часов дня. Вечером – боли в мочевом пузыре и спазмы в груди с удвоенной силой. И к тому же такая депрессия, что я не рад восходящему солнцу, отвращение – ко всему». Электротерапия не помогла, и обращение Берлиоза к опиуму явно отразилось в кульминации «Троянцев», названной им «Боги забвения». В других случаях невралгию могли вызывать требования работодателей. Слуга в романе Джорджа Элиота «Феликс Холт» (1866) страдал невралгией. «Он ненавидел самую боль и не хотел, чтобы кто-нибудь о ней узнал – с плохим здоровьем труднее устроиться на работу». Для утоления воображаемой боли он использовал опиум и «утешал себя, полагая, что если приступы боли станут невыносимо частыми, то значительное увеличение дозы может положить им конец».

Несмотря на подобные случаи, Френсис Ансти, автор «Невралгии» (1871), был несомненно прав, приписывая широкое распространение этой болезни в викторианскую эпоху агрессивному нравственному воспитанию и политике жесткого соблюдения моральных норм. Он предупреждал, что подчинение эмоций и устремлений высоким идеалам – в особенности религиозным – определенно отрицательно сказывается на нервной системе, хотя эти идеалы могли диктоваться лучшими побуждениями. Особо страдала от этого молодежь, поскольку идеализм насаждался этикой частных привилегированных школ – «образования, которое намеренно препятствует развитию нервной энергии с целью уберечь ум от порчи неверия и греховных страстей». Не менее важную роль играла система пуританства, направленная на «очищение» людей путем постоянного интроспективного самоуничижения.

«Наше обучение построено на развитии самосознания, а потому вредно воздействует на ум. Психологи быстро учатся понимать этот факт, и их знания крайне необходимы для изучения патологии нервных заболеваний вообще и невралгии в частности. Если здравый смысл и обычную гуманность объединить с медицинскими знаниями, то они должны восстать против порядка, при котором религиозные родители и учители перенапрягают чрезвычайно неустойчивую нервную систему молодежи. Ее учат духовному самоанализу в отношении самых важных аспектов человеческой природы. Такую практику следует в особенности осудить, когда она применяется к мальчикам и девочкам, проходящим через очень трудный период сексуального развития. Эта эпоха… больше обычного благоприятствует формированию нервных заболеваний. Я обязан со всей определенностью заявить, что это зло затрагивает средний класс Англии, особенно глубоко и серьезно те его слои, которые вынуждены вести бесцветную и монотонную жизнь».

Тейн согласился с этим взглядом на христианство в викторианской Британии. Он писал, что христианство подчиняет этику ритуалам и догме, практикует «самоконтроль» - власть стыда и воспитание воли. Все это можно также отнести к американскому пуританизму.

Зависимость от морфина в викторианскую эпоху была тесно переплетена с отношением к сексуальной жизни. В начале 70-х годов было признано, что неврозы часто имеют сексуальную подоплеку и связаны как с неумеренностью, так и неудовлетворенностью в сексуальной жизни. В викторианскую эпоху к мастурбации относились с омерзением, вероятно потому, что в ней не было ничего сентиментального. Ансти полагал, что онанирующие мальчики становятся эгоистичными и часто страдают не просто от воображаемых страхов и воображаемой боли, а от настоящей невралгии. Безжалостная мигрень мальчиков «с дурными привычками» была аналогична «истерии девочек с подобными наклонностями». Эрб соглашался, что сексуальность приводила к болезням.

«Сексуальные периоды жизни имеют огромное значение в развитии невралгий. Причинами этого являются сильное влияние половых органов, оказываемое во время полового созревания и после него, великий переворот, происходящий во всем организме, пробуждающееся чувство сексуальной активности, крайнее раздражение нервной системы вследствие неодолимых желаний, а также истощение, вызываемое слишком частым или неестественным удовлетворением. Причины эти чрезвычайно существенные и вызывают те изменения нервной системы, которые служат поводом для невропатической предрасположенности. Таким образом, мы видим, что период полового созревания, климактерический период, месячные, беременность и материнская перестройка организма особенно продуктивны для возникновения невралгии. Мы также видим, что сексуальные излишества, в особенности порок мастурбации, так часто практикуемый в наши дни и мужчинами, и женщинами, часто караются развитием невралгических заболеваний».

Женщины составляли 68 процентов невралгических больных Ансти. В работе германского врача Альберта Ойленберга (1840-1917), посвященной невралгии и названной «Подкожные инъекции», из всех описанных случаев 70 процентов больных также составляли женщины. Эрб был уверен, что «подсознательное возбуждение, даже у целомудренных и чистых людей» предрасполагает к невралгии. «Чтобы доказать это утверждение, требуется лишь немного опыта лечения образованных женщин в возрасте чуть больше зрелого». Феномен «неистовой старой девы», как назвал его Коллинз, был обычным явлением в викторианском светском обществе, которое связывало чувство сексуальной неудовлетворенности с нервными расстройствами и осмеивало двусмысленности подсознательных желаний. Читатели ухмылялись, читая в «Лунном камне» (1868) нечаянное саморазоблачение старой девы, которая проповедовала строгое пуританство и тем не менее восклицала: «Когда же наши порочные страсти оправдаются в виде джентльмена с Востока, который неожиданно набрасывается на нас!» Французы считали феномен «неистовой старой девы» причудой с другой стороны Ла-Манша: «эти нетерпимые фанатики, эти упрямые пуритане, которых в огромных количествах плодит Англия. Они занимают все места за гостиничными столиками в Европе, они портят Италию, отравляют Швейцарию и делают очаровательные города Ривьеры невозможными для проживания, устанавливая всюду свои странные порядки, окаменелое поведение, разнося неописуемый запах одежды и резины, как будто на ночь их кладут в водонепроницаемый ящик».

Ранее авторы пропагандировали опиаты как средства, возбуждающие сексуальное влечение, но пуританская мораль XIX века была настолько жесткой, что термин «сексуальное воздержание» звучал так же грубо, как «похоть». Особо подчеркивалась способность опиатов подавлять эротические желания. В 70-х годах Левинштайн сообщил, что его пациенты-мужчины с наркотической зависимостью от морфина отказывались от сексуальной жизни или стали импотентами. Отношение к сексуальности в этот период было таким напряженным, что некоторые холостяки с зависимостью от морфина приветствовали это качество наркотика. Левинштайн писал, что если у его пациентов возникало сексуальное желание, они старались перебороть его инъекцией морфина. Ансти предупреждал, что продолжительный половой акт после того, как мужская сила начинает убывать, чрезвычайно опасен, так как может вызвать латентную невралгию. Следовательно, можно предположить, что больным пожилым мужчинам морфин вводили с целью сделать их импотентами.

В списке хронических болезней, при которых назначали опиум, находился сифилис. Этим заболеванием, переносимым половым путем, страдал французский поэт Бодлер. В 1861 году он откровенно сказал матери: «В детстве у меня была сыпь на коже. Теперь она вернулась в новой форме, с нарывами и крайней усталостью в суставах». Назначенное лечение принесло «извращенность ощущений», потому что опиум стал для него источником нездоровой чувственности. Своею болезнь и последующее лечение наркотиками Бодлер ассоциировал с женщинами. В своем стихотворении в прозе «Двойная комната» он писал: «Здесь, в этом мире, тесном и таком отвратительном, я радуюсь только одному знакомому предмету – фиалу с опием. Это мой старый, вселяющий ужас друг, как и все женщины, щедро дарящий ласки и предательства». Все, что ему осталось, - это «воспоминания, сожаления, судороги, страхи, страдания, кошмары, приступы ярости и нервы». Бодлером овладела мания защитить свой поэтический дар то ли от внешнего мира, то ли от сифилиса, который, в конце концов, уничтожил разум и его самого. Восприятие поэта было восприятием разлагающейся личности: неизбежный хаос повергал его в панику. Оцепенение депрессии он пытался заменить творческой силой духовного мазохизма. Именно в этом настроении Бодлер написал сборник «Цветы зла», куда включил «Поэму гашиша», за которой следовал комментарий на отрывки перевода «Исповеди» Де Квинси. Исходя из своего опыта лечения, Бодлер с горечью отвергал точку зрения 40-х годов Моро и Готье, утверждая, что настало время оставить жонглирование словами, «рожденное в тумане инфантильного ума». Поэт открыто признавался, что отвратительные стимуляторы казались ему «не только самым верным и ужасным способом порабощения растленного человечества Князем тьмы, но и одним из его самых совершенных изобретений». Употребляющие эти вещества люди жертвовали своим телом и становились похожими на автоматы. И все же поклонники «Цветов зла» не до конца поняли главную мысль произведения. Флобер признал книгу «очень благородной и очень прозорливой», но высказал сомнения относительно «воздействия католицизма». Он написал Бодлеру, что не стал бы осуждать гашиш, опиум и неумеренность, поскольку неизвестно, как поймут это осуждение позже. Флобер занялся интеллектуальными рассуждениями и не увидел тоску умирающего человека и страдания хронически больного человека, обессиленного своими лекарствами.

Сифилис считался хронической болезнью, связанной с половым актом. Характеристики женщины также могли бы рассматриваться как хроническое заболевание, по крайней мере, в том, что касалось медицинской практики XIX века. Пациенткам с женскими недомоганиями часто назначали опиум или морфин. Необходимо отметить то, что Фордайс Баркер, который в 1856 году первым привез шприц для подкожных инъекций в США, был заведующим отделением клинического акушерства и женских болезней в больнице колледжа Беллвью в Нью-Йорке. В 1876 году он стал президентом-основателем Американского гинекологического общества. Лечение инъекциями было ключевым инструментом мужчин в нервной регуляции женщин. Наркотическая зависимость при подкожных инъекциях стала печально известной как типично женское свойство. Приведем один пример из европейской практики, касающийся отношения мужчин-медиков к женщинам. Сэр Томас Клоустон (1840-1915), уроженец Оркадских островов, в 1873 году был назначен главным врачом Королевской Эдинбургской психиатрической больницы. Он считал себя и своих коллег «жрецами тела и хранителями физического и умственного здоровья расы». Согласно «Британскому медицинскому журналу», штат его больницы был «опорой всего лучшего в науке и медицине, а также образцом человечности и эффективности лечения». Тем не менее, Клоустон, специализировавшийся на наркотической зависимости, предвзято относился к женщинам. Он писал, что если у женщины имеется хоть малейшая предрасположенность к психическому заболеванию, то периоды месячных, материнства и кормления ребенка, влияние овуляции и зачатия несут в себе высокий риск расстройства умственных функций. Обучение девочек в пансионах якобы служит причиной не только многих нервных и психических расстройств, то и трудного материнства. Если вся умственная энергия уходит на получение знаний, то «девушки будут иметь одного – двух детей, и при этом слабых, которых не смогут нянчить. Дети же либо рано умрут, либо вырастут слабоумными. Клоустон полагал, что для продолжения расы необходимо «вторжение в земли, где обучение еще неизвестно и где возможно новое «похищение сабинянок». Беспокойство мужчин о женском организме было первостепенным при решении использовать морфин для подчинения и нервной регуляции женщин.

Самым распространенным женским недомоганием была дисменорея, которая подразделялась на болезненную менструацию (застойная дисменорея) и маточные колики (собственно дисменорея). Баварский профессор Карл Шрёдер (1838-1887) сообщал, что маточные колики в некоторых случаях вызывают такую боль, что едва не доводят женщин до безумного состояния. Тяжелым пациенткам вводились наркотики (Шрёдер отмечал, что англичане приписывают индийской конопле особую эффективность при дисменорее). Эта болезнь, по словам Ансти, была примером невралгии, связанной с сексуальными трудностями, и часто излечивалась после свадьбы. Если женщина была не замужем, то применялся морфин. Как ни парадоксально, но у представительниц среднего класса беременность рассматривалась как нарушение психического равновесия. Для снятия утренней тошноты, родильной горячки и послеродовой депрессии назначались инъекции, и вследствие этого возникала тяга к морфину. Дети должны были рождаться с наркотической зависимостью, хотя прямые свидетельства этому отсутствуют.

Вагинизм также лечили морфином, особенно если пациентки недавно вышли замуж. Американский врач, описывая в 1871 году случай наркотической зависимости у пациентки, отметил, что для снятия спазмов ее муж, работавший аптекарем, снабжал ее морфином, и постепенно у женщины выработалась зависимость от наркотика.

В XIX веке медицинская точка зрения на женскую сексуальность отражала домашнюю атмосферу представительниц процветающих слоев общества. Рассматривая «жалкую монотонность жизни большинства среднего класса в Англии», Уилки Коллинз в 1866 году признал, что женщин притесняла «общепризнанная тирания принципа, что все человеческое счастье начинается и кончается дома». Некоторым женщинам это нравилось, некоторые привыкали к такому порядку. Например, леди Коуелл-Степни (1847-1921) искренне хвалила «блаженство материнства и высший долг женщины по отношению к своему мужу и детям - вести себя так, чтобы не нарушать священного спокойствия Дома». (Она, однако, официально развелась после двадцати восьми лет замужества). Другие женщины, которых раздражала скука или разочарование, с помощью морфина или других опиатов доводили себя то такого состояния пассивности, в котором жизнь казалась сносной. Героиня Коллинза, Лидия Гвилт, подавленная самоуверенностью и финансовой властью окружавших ее мужчин, размышляет, что мужчина, на ее месте, нашел бы утешение в выпивке. Но женщина не может пить спиртное, и поэтому контролирует свое разочарование с помощью опийной настойки. Лидия Гвилт решает задернуть шторы и «найти блаженство забвения в своем флаконе с опием», чтобы поскорее прошли несколько «очень тоскливых часов». Альтернативой забытью была истерия – выражение отчаяния, когда человек обнаруживает, что его желания невыполнимы. Обеспеченные женщины использовали инъекции морфина, чтобы успокоить нервы или подавить начинающуюся истерию. Более того, морфин с той же назначали им целью врачи-мужчины. Наркотическую зависимость стали связывать с женщинами. Доктор в «Лунном камне» верил, что по темпераменту он предрасположен к опиуму: «Некоторые мужчины рождаются с женским характером, и я – один из них». Исследование пятидесяти аптек в Чикаго в 1880 году обнаружило 235 клиентов-наркоманов, 169 из них были женщинами (обычно использовавших морфин).

В третьей четверти XIX века к пристрастиям наркоманов стали относиться с большим осуждением. В 1851 году некий врач с наркотической зависимостью утверждал, что если употребление опиума – порок, то он никогда не доводит свои жертвы до таких крайностей, которые делают алкоголиков несчастьем для общества. В 70-х годах на такие примирительные заявление уже почти не обращали внимания. Американский врач Джадсон Эндрюс (ум. 1894) так описывал одну швею (1841-1871), которая скончалась от постоянного употребления морфина: «Она была хитрой и изобретательной, у нее всегда имелся план какой-нибудь махинации для того, чтобы раздобыть морфин. Она часто грозила убить себя и свою мать, и почти не поддавалась контролю». Еще об одной подобной наркоманке сообщили в 1875 году в Шотландии. В маленьком городке Лохмабен местная жительница, пристрастившаяся к опийной настойке, дождалась, пока помощник аптекаря оставил прилавок без присмотра. Она забежала в аптеку, залпом выпила бутылку с лекарством и через два часа скончалась. Оказалось, что в спешке она схватила бутылку с кантаридином. Этих преступниц дополняли героини литературных произведений. Ирландский писатель Шеридан Ле Фану (1814-1873) в романе «Тайна Вайверна» (1869) изобразил злодейку из Голландии Берту Вельдеркауст, страдавшую невралгией. Ее роль в романе заключалась в том, чтобы олицетворять «злость, ярость и месть разъяренного эгоизма». Кроме пристрастия к бренди, у нее имелась привычка утолять боль опиатами. Таким образом, она представляла собой «умопомрачительную картину деградации и жестокости». Образ наркоманки у Ле Фану иногда зависит от христианского представления греха («она была не только холодной и грубой, но и ужасно злой и жестокой»), а иногда похож на случай из медицинской практики («она коварна, беспощадна… и немножко безумна»).

Классовые различия поддерживались разным отношением к жертвам наркотической зависимости. Некий английский врач осуждал нищих наркоманов, но оправдывал представителей среднего класса, «которые прибегают к опиуму под давлением сильных душевных страданий… или разрывающих сердце воспоминаний». Уилки Коллинз, путешествуя по Швейцарии, с ужасом обнаружил, что у него кончается опийная настойка. Он с другом, который говорил по-немецки, представились врачами и приобрели в аптеке города Куар, а затем в Базеле максимальное количество опиатов, которое позволяли швейцарские законы. Они доехали до Парижа, не испытав катастрофы, которой так страшился Коллинз. Госпожа фон С. (р. 1842), ставшая наркоманкой после назначения морфина для лечения абсцесса груди, в 1874 году легла в немецкую клинику, чтобы вылечиться от наркомании. Там ей значительно снизили дозу, но как только разрешили свободный вход и выход, она по ночам стала тайно колоть себе ту же дозу, что и прежде. Подобные случаи заставили Левинштайна настаивать, чтобы его пациенты «забыли о существовании свободы воли» и беспрекословно выполняли указания врачей. Его мюнхенский коллега, фон Бек также предупреждал, что морфинистам нельзя доверять, они никогда не скажут всю правду, особенно когда разговор заходит об их зависимости.

Медики также часто испытывали искушение вылечить бессонницу, головную боль и тревожное состояние опиумом или морфином. Долгие часы дежурств, ночные вызовы, трудные случаи в практике, требовательные пациенты, денежные и домашние проблемы – все это способствовало созданию печально известного феномена врачей-наркоманов. Клоустон сетовал, что любой сельский доктор не раз вынужден был подниматься с постели и ехать много долгих миль, – часто в грозовую ночь – чтобы добираться до пациента, и не только потому, что тому вдруг стало хуже. Как пожаловался в 70-х годах фон Бек, это отчасти явилось причиной значительного распространения наркотической зависимости молодых врачей, которые выполняли эту неблагодарную работу. Левинштайн, например, в 1875 году вылечил от наркотической зависимости доктора, который мучился ложными угрызениями совести после врачебной ошибки. Большинство наркоманов-мужчин в США были врачами: по самым приблизительным подсчетам десять процентов американских медиков употребляли опиаты. Другие оценки дают вдвое большую цифру. Как и в Британии, наиболее подверженными наркомании были сельские врачи, этому способствовала тяжелая работа и обслуживание большой территории. Алонсо Калкинс писал об одном из таких случаях: «Деморализующий эффект порока был безошибочно очевидным. Совесть немедленно вытесняется опиумом. Такой человек, переставая ценить истину, снова и снова опровергает собственные утверждения, демонстрируя тем самым извращенность духа, которую только усугубляет тщательно продуманная ложь».

В медицинской среде неосторожные шаги приводили иногда к смертельным случаям. «Британский медицинский журнал» в 1873 году критиковал брайтонского врача Джеймса Кромби (1844-1883) за изобретение ингалятора для вдыхания паров хлороформа. «Обнаружилось, что практика погружения в сон путем самостоятельного введения анестезирующих средств пагубна, опасна и, к сожалению, может привести к смертельному исходу». Однако Кромби оказался упрямым и изобретательным человеком. Сокрушаясь, что из-за высокой цены и сложности использования шприцев подкожные инъекции недоступны беднейшим классам, он придумал дешевый способ введения морфина – он пропитывал тонкую шелковую нить морфином, вдевал ее в иглу и протягивал под кожей. Кромби, который в 1875 году опубликовал монографию «Боль. Ее причины и лечение», считал морфин опасным, но притягательным препаратом. Он умер от передозировки наркотика, введенного самостоятельно, предположительно для того, чтобы уснуть после операции на запястье. Журнал «Ланцет» по этому поводу писал, что очень важно не только запретить самолечение наркотиками даже профессионалам, но и держать смертельно опасные препараты под замком.

Жены врачей часто бездумно прибегали к морфину. Трагический пример этому – смерть в Карлайле молодой жены врача Анны Маклеод (1848-1873). Несколько ночей она просидела у кровати больного сына, а когда выпало время отдохнуть, она не смогла заснуть из-за переутомления. Ее муж на протяжении трех часов несколько раз подливал морфий в ее стакан с портвейном, отчего она потеряла сознание. Доктор Маклеод вызвал коллег, но все усилия привести жену в чувство оказались безуспешными.

Некоторые медики в Англии полагали, что антиалкогольная кампания вызвала в сельских районах повышенное потребление опиума, так как беднейшие слои начали искать заменитель алкоголю. Однако в США не имелось никаких свидетельств, что в штатах, где спиртные напитки были запрещены, повысилось бы злоупотребление опиумом или эфиром. Хотя в Америке считалось, что женщинам неприлично употреблять алкоголь, это правило открыто или тайно нарушалось в отдаленных сельских районах и женами моряков, надолго разлученных со своими мужьями. Несмотря на то, что особое внимание в высшем обществе уделялось умению держать себя, некоторые его представительницы находили в алкоголе и морфине защиту от жестокого соперничества в светской среде. Подобное соперничество было очевидным. Маркиз Дафферин (1826-1902), посетивший в 1874 году Нью-Йорк, писал, что в этом городе светские люди – чудесные, добрые и вежливые, но их ревность друг к другу и оскорбления шокируют. «Кажется, что каждая американская леди стыдится своей лучшей подруги. Чувствуешь себя так, словно постоянно находишься в столовой для прислуги». Разумеется, не все наркоманы были женщинами с неустойчивой психикой, богатыми дебоширами, обитателями трущоб или опустившимися медиками. Зависимость от наркотиков была обычным явлением среди финансовых спекулянтов этого периода. Как сообщали в 1871 году, брокеры с Уолл-стрит уравновешивали переживания на работе стимулирующим воздействием опиума. Миссис Б., двадцатипятилетняя жительница Нью-Йорка, регулярно посещавшая биржу, несколько раз в день впрыскивала себе морфин в прямую кишку. В ее истории болезни было записано, что она делала это как дома, так и вне его, в любом укромном месте – в боковой комнате брокерской конторы или в пустынном переулке. Все ее попытки отказаться от наркотика оказались безуспешными.

Ансти считал, что предрасположенность к наркотической зависимости у определенных людей зависит от их темперамента. В своей работе «Стимуляторы и наркотики» (1864) он различал две категории наркоманов. Первая – «излишне доверчивые люди», которые применяли опиаты для лечения боли или недомогания и которых убедили, что облегчение смогут принести повышенные дозы. В таких случаях у пациентов отсутствовало «желание напиться» или впасть в забвение. В противоположность им, «настоящие распутники» любили ощущение интоксикации или стремились уйти от реальной жизни в «рай для глупцов, наполненный чувственными наслаждениями». До 1950 года в Европе значительно преобладала первая категория – люди, получившие зависимость от опиатов в результате лечения. В конце ХХ столетия на Западе преобладала уже вторая категория. Ансти полагал, что такие наркоманы повышали дозы алкоголя, опиума или кокаина, так как жаждали неестественных наслаждений, которые можно получить только увеличением дозировки. «Настоящие распутники» от рождения обладали или явной склонностью к чувственности, или особой восприимчивостью к определенным внешним раздражителям».

Теория индивидуальной чувственности наркомана полностью игнорировала признанную в XIX веке характеристику наркомании: тягу к наркотикам некоторых воевавших солдат. Несмотря на то, что к 70-м годам пристрастие к опиатам отождествлялось с женщинами (в США более 60 процентов наркоманов с зависимостью от опиума и морфина составляли женщины), наркомания также рассматривалась как «солдатская болезнь». Больные и раненые ветераны становились наркоманами после того, как им неосторожно назначали высокие дозы наркотика, либо вследствие психологических и физических нагрузок на войне. Известно, что некоторые люди быстрее привыкают к наркотикам, точно так же некоторым солдатам труднее освободиться от эмоциональных переживаний войны. Поведение зависимых от наркотиков личностей (в отличие от причины их зависимости) управляется не только физиологическими потребностями. Подверженность стрессу боевых действий и контроль над ним тоже зависела от типа личности. Во время Вьетнамской войны в 1980 году в Американской ассоциации психиатров возник термин «посттравматический стресс» (вьетнамский синдром), обозначавший поведение эмоционально травмированных людей. Такое поведение психиатры называют невротическим, а простые люди – самоубийственным или нерациональным. Ничего нового в этом не было. Эмоциональный ущерб от военных действий был хорошо известен в XIX веке. В 20-х годах британское правительство столкнулось с проблемой солдат, вернувшихся с французской войны. Они бродили по сельским районам, выделяясь агрессивным, оскорбительным или эксцентричным поведением. Из-за обычаи бывших солдат показывать женщинам свои страшные раны или другие части тела в Закон о бродяжничестве от 1824 года пришлось ввести специальную статью, предусматривающую наказание за эти поступки.

В качестве примера эмоционального ущерба можно привести эпизод Крымской войны, развязанной Британией, Францией и Турцией против России. В 1854 году в битве при Инкермане было убито или ранено более четверти личного состава британских войск. Через двадцать лет генерала Джорджа Хиггинсона (1826-1927), служившего в Гренадерском гвардейском полку, попросили ответить на вопросы относительно этого сражения. Проводивший интервью человек отмечал, что в памяти генерала почти ничего не осталось. «Когда их часть возвращалась, чтобы соединиться с разрозненными ротами, он не помнил ничего, кроме рыдающих солдат. Всю ночь их била истерика». В другом случае Хиггинсон рассказал, что британский главнокомандующий, герцог Кембриджский (1819-1904) после битвы при Инкермане чуть не расплакался. Генерал вспомнил также, что граф Сент-Жерменский стоял около трупа брата «окаменевший от горя», не обращая внимания на летавшие вокруг пули и снаряды. После сражения в палатке Хиггинсона собрались «умиравшие от голода» офицеры. Нервное напряжение в течение всего дня было таким жестоким, что они вдруг расхохотались. Лорда Форта (1834-1861), убившего себя опием, можно считать жертвой Крымской войны. В возрасте всего двадцати лет он подал в отставку, а после смерти любовницы, потеряв от горя разум, выпил около четырехсот граммов бренди и полфлакона опийной настойки.

В США с апреля 1861 года до капитуляции конфедератов в апреле 1865 года в Гражданской войне участвовало около четырех миллионов человек. Север потерял в боевых действиях или от болезней примерно 360 тысяч человек, а Юг – 258 тысяч. Ранения получили приблизительно 375 тысяч человек. Участие в войне гражданских лиц было беспрецедентным в этой первой войне современной истории, как и применение новых способов ведения боевых действий: пулеметы, артиллерийские орудия массового производства, фотография, разведка и корректировка с воздушных шаров, анестезия. Опиумный мак выращивали как на Севере, так и на территории южан. Этот наркотик применялся для лечения эндемической дизентерии, а также в качестве профилактического средства против малярии и диареи. Только солдатам Севера раздали десять миллионов опийных таблеток. Дополнительно им было выдано 2 841 000 унций опийных порошков и микстур. Наркотик часто использовался необдуманно. Кортрайт приводит пример, как врач южан спрашивал каждого солдата, не беспокоил ли его желудок, и если тот отвечал, что беспокоит, выдавал ему немного опиума. Главный хирург северян обычно проводил диагностические осмотры верхом на лошади. Он наливал морфин себе в ладонь, откуда его пили солдаты. 63 тысячи ветеранов заработали хроническую диарею. Не исключено, что их лечили опиумом или морфином, и вследствие этого у них выработалась наркотическая зависимость. Морфин использовался более экономно – в основном, в качестве анестезирующего средства. Тем не менее, в автобиографическом романе американского врача Вейра Митчелла главный герой говорит, что служил ассистентом хирурга в отделении госпиталя, куда привозили большую часть тяжелораненых с поражением нервной системы. Он отмечает, что ежегодно «в этом прибежище мучений» требовалось шестьдесят тысяч инъекций морфина. После ранения в шею главному герою Митчелла вводят подкожно морфин, и придя в себя, он обнаруживает, что не может обойтись без наркотика. «Если хотите научиться сочувствию и милосердию, утоляйте боль пациента морфином в течение шести месяцев, а потом в качестве эксперимента прекратите давать лекарство. К этому времени он станет раздражительным, нервным и трусливым. Оглушенные наркотиком нервы не станут менее чувствительными. Наоборот, они будут чрезвычайно остро чувствовать боль, и принимать за боль множество ощущений, которые у нормального человека не способны ее вызвать». В конце концов, герой Митчелла после мучительных страданий навсегда отказывается от наркотика, но у него остается жалость к тем, кто подвержен этой пагубной привычке.

Оглушенное и опустошенное состояние людей после безобразной и жестокой войны можно понять. Они лицом к лицу встретились со злодеяниями и тотальным отрицанием всего человечного. Наркотики подавляют оставшуюся после этого боль. Как свидетельствовал в 1868 году Хорас Дей, Гражданская война усугубила проблему наркотиков. Он писал, что в опиуме находили утешение «покалеченные и потрясенные участники сотен сражений, выпущенные из неприятельских тюрем больные и немощные солдаты, страдающие и отчаявшиеся жены и матери, которые потеряли в этой бойне близких людей». По словам Кортрайта, число выживших в Гражданской войне и ставших наркоманами, установить невозможно, особенно в условиях, когда ветеранам войны приходилось скрывать свою наркозависимость, чтобы их не лишили пенсии. Кортрайт отмечает, что к началу ХХ века в США, когда этих ветеранов осталось очень немного, импорт опиума и морфина на душу населения упал.

Прусская военная машина также увеличила количество наркоманов. Морфин редко применялся в Германии до войны с Австрией в 1866 году. Согласно Левинштайну, во время войны причиной распространения морфина было прекрасное анестезирующее и успокоительное воздействие наркотика. После 1866 года увлечение инъекциями морфина стало повсеместным, и скоро наркотик использовался без всяких ограничений, часто – для снятия любых непривычных ощущений. Многие пациенты в клинике Левинштайна приобрели зависимость вследствие необдуманного употребления наркотика после 1866 года. Нередко у не участвовавших в ней гражданских лиц привыкание к наркотику вырабатывалось в результате военных переживаний. Женщине из Дрездена впервые вводили морфин в 1865 году после приступа желчнокаменной болезни. Во время войны 1870-1871 годов она снова прибегла к морфину, чтобы подавить тревогу за попавших на фронт членов семьи. Лечение в клинике Левинштайна успеха не принесло.

Хотя самой важной характеристикой истории наркотиков этого периода были шприцы для подкожных инъекций, продолжали процветать традиционные средства приема наркотических веществ. Люди пили опийную настойку и курили трубки с опиумом. В Европе и Америке большую роль на отношение к опиатам сыграла нелюбовь к китайским эмигрантам, однако индийский экспорт опиума в Китай оставался постыдным для многих европейцев. Джеймс Легг (1815-1897), миссионер на Востоке, а затем – первый профессор китайского языка в Оксфорде, писал, что в Китае любой может рассказать собственную историю о смертях, самоубийствах, горе и нищете, которые принес опиум. Хотя перевозки опиума усложняли англо-китайские отношения, они приводили к меньшим разногласиям, чем желание западных держав добиться открытия Китая для иностранцев. За англо-китайским Нанкинским соглашением в 40-х годах последовали торговые договоры, которые пекинское правительство неохотно подписали с США, Францией, Бельгией и Швецией. Однако эти договоры не удовлетворяли ни одну из сторон. Китай считал, что его вынудили пойти на чрезвычайные уступки, и не намерен был признавать требования и жалобы «варваров». Пекин отказал иностранцам в праве передвигаться по территории страны, ограничил их проживание пятью договорными портами и препятствовал аккредитации дипломатов в столице. В 1856 году власти арестовали китайскую команду корабля, зарегистрированного в Британии. Этот инцидент в Лондоне использовали как предлог для обострения отношений с Китаем, хотя начало открытой войны отодвинуло восстание сипаев в 1857 году.

Это восстание имело долгосрочные последствия в опиумной политике. В 1858 году старая система правления в Индии, когда власть делилась между Ост-Индской компанией и Контрольным советом, была упразднена. Территории, доходы и войска компании были переданы государству, контроль над ними получил Государственный секретарь, которому помогали пятнадцать советников. Генерал губернатор стал первым вице-королем Индии. Британские противники экспорта опиума пришли к заключению, что такая административная реформа подорвала их влияние. Торговля опиумом стала официальной статьей дохода императорского правительства Индии (в 1876 году королеве Виктории был присвоен титул императрицы Индии). Положение Индии заботило немногих членов парламента, очень небольшая их часть присутствовала на дебатах по вопросам индийской политики. Этот факт служил парламенту препятствием для выражения своего возмущения. Как только восстание было подавлено, в Китай был послан англо-французский экспедиционный корпус, начались военные действия, которые совершенно неправильно называют Второй опиумной войной.

Европейские войска захватили Кантон и вынудили Пекин к временной капитуляции. Многие прогрессивные деятели и евангелистские моралисты, считавшие торговлю опиумом вторым в мире злом после работорговли, пришли в ужас. Примером этого может служить член парламента, филантроп Роберт Фаулер, который молился, чтобы «Господь в милосердии Своем заставил мою любимую страну прекратить эту мерзкую торговлю». Во время переговоров, которые завершились Тяньцзиньским договором, Британия потребовала расширить сеть иностранных торговых факторий, но не выразила желания получить в Китае какие-либо торговые привилегии. Была пересмотрена система пошлин, в том числе пошлины на импорт опиума, и, таким образом, ввоз опиума в Китай был признан официально. Другие пункты соглашения предусматривали поселение иностранных дипломатов в Пекине, разрешение на передвижение иностранцев по стране, деятельность христианских миссионеров, плавание иностранных торговых судов по реке Янцзы, упорядочивание торговли. Мериме говорил своему английскому другу, что Китай становится похож на Америку XVI – XVII веков: европейская эксплуатация приведет к тому, что каждый будет стремиться ухватить свой кусок пирога, а потом – драться над пустой тарелкой.

В 70-х годах основное внимание сосредоточилось на деятельности китайских курилен опиума, или «логовищ», в Лондоне, Сан-Франциско и других городах. Китайские наркоманы были широко рассеяны за границей и крайне заметны на фоне европейского населения. Еще в 60-х годах в Британской Гвиане сэр Уильям де Во заметил нескольких донельзя изможденных китайцев-попрошаек, которые, судя по их виду, были наркоманами. В этом же десятилетии начало увеличиваться число китайцев, осевших в Лондоне (147 человек в 1861 году и более 600 – к началу 80-х). Они были сосредоточены в районах Поплар и Степни. Если судить по визитам Чарльза Диккенса (1812-1870) и принца Уэльского (1841-1910), курильни опиума поначалу рассматривались, как нечто экзотическое, а не отталкивающее. Диккенс, посетивший заведение Дзя-гуа в Нью-Корт в районе Блюгейт-филдс, описал свои впечатления в одной из сцен «Тайны Эдвина Друда». Образы этой сцены были такими же яркими, как наркотические сны в «Графе Монте-Кристо». Однажды вечером 1872 года группа французов – художник Гюстав Доре (1832-1883), молодой отпрыск семьи Бонапартов и учитель одного из наследников престола – в сопровождении сотрудников Скотланд-Ярда решили пройтись по трущобам Уайтчепела. Они одними из первых обнаружили связь лондонского наркотического «дна» с безработицей. В Блюгейт-филдс они посетили «комнату, описанием которой открывается «Эдвин Друд». На сломанной кровати (чьи стойки почти перекрещивались над изголовьем, и на которой валялись кучи бесформенного тряпья) лежал матрос-индиец в невообразимой одежде – мертвецки одурманенный опиумом. У изножья кровати сидела одетая в лохмотья женщина и перемешивала опиум над крохотным пламенем маленькой медной лампы. Когда мы вошли, она едва повернула голову и поежилась от порыва ночного воздуха, но продолжала подогревать черную смесь. Трудно было разглядеть что-то человеческое в лице с огромными серыми губами, когда они сомкнулись вокруг грубой деревянной трубки и втянули ядовитый дым. Человек на кровати был похож на мертвеца. Женщина сказала, что с четырех утра он пытался найти работу в порту – но безуспешно».

Эта сцена кажется очень далекой от обычной деловитости викторианских лондонцев. Как заметил один из французов, «в глазах иностранца Лондон выглядит гнетуще, потому что все его жители работают». Он считал, что напряженная деятельность высокооплачиваемых адвокатов олицетворяет национальную черту характера: «они обедают бутербродами, чтобы естественные потребности не отнимали лучшую часть драгоценного рабочего времени». Влияние образов китайской традиции курения опиума было интернациональным. Французский писатель Октав Мирбо (1848-1917) в 1869 году приехал в Париж, чтобы попытать счастья в качестве театрального критика.

«Он встретил кого-то из Кохинхина, кто сказал ему, что все, написанное Бодлером о курении опиума – нонсенс, что, напротив, таким способом достигается чарующее наслаждение. Соблазнитель дал ему трубку и китайский халат. И вот он провел все эти четыре месяца в своей яркой одежде, выкуривая трубку за трубкой – до 124 ежедневно – и съедая, в лучшем случае одно яйцо в сутки. Наконец он достиг полнейшего изнеможения и признался, что опиум немного веселит после нескольких трубок, но когда действие его проходит, курильщик чувствует неописуемо печальную пустоту. Именно тогда его нашел отец, которому он писал, что находится в Италии. Отец отобрал у него халат и деньги и несколько месяцев вел, как настоящего бродягу, по всей Испании».

В США китайская традиция курения опиума оказала еще большее влияние. Калифорнийская «золотая лихорадка» 1848 года вызвала большой спрос на китайских рабочих. Молодые крестьяне ехали в Америку с намерением некоторое время поработать там, чтобы поддержать свои семьи в Китае, расплатиться с долгами и накопить денег, прежде чем вернуться в родную деревню. (Небольшое число сопровождавших их женщин работали проститутками). Некоторые китайцы перед отъездом в Америку пробовали опиум, а новое окружение способствовало употреблению наркотика. Работа в калифорнийских лагерях золотоискателей была тяжелой, она изматывала и физически, и морально. Новоприбывшие часто отчаивались и бежали куда угодно – в китайский магазинчик или прачечную в соседнем шахтерском городке или в китайский квартал Сан-Франциско, где они занимались азартными играми, проституцией и торговлей наркотиками. Некоторые китайцы в США курили опиум от случая к случаю. Если продолжительность их празднеств не превышала десяти-четырнадцати дней, у них не вырабатывалась физиологическая зависимость от наркотика. В действительности, через трубку в организм попадала лишь незначительная часть морфийной составляющей опиума, поэтому его курение не было таким разрушительным для организма, как инъекции морфина. Цифры, относящиеся к курению опиума китайцами, определить невозможно. Нью-Йоркский врач Гарри Х. Кейн (1854-1906) – один из самых надежных авторов по опиуму – в 1882 году предполагал, что 20 процентов китайцев в Америке курили наркотик время от времени, а 15 процентов – ежедневно. Оценка Кейна, вероятно, занижена, хотя самые высокие оценки явно были преувеличенными. Те, кто курил опиум ежедневно, не могли отказаться от своей зависимости, что приводило к обнищанию, одновременно обогащая наркоторговцев. Примерно к началу 80-х годов ежедневный доход китайского рабочего, по оценкам Кортрайта, едва превышал один доллар, в то время как цена ежедневной порции наркотика составляла около пятидесяти центов. Регулярный курильщик был не в состоянии заработать достаточно денег, поэтому не мог отсылать деньги домой и терял надежду на свое возвращение на родину. По мере того, как нарастали страх и тоска, возрастала потребность к наркотическому забытью. Это устраивало кредиторов, на которых он работал по контракту, и под чьим контролем оставался до тех пор, пока не расплачивался с долгами. Его отчаяние также обогащало тайные преступные сообщества – триады – которые контролировали поставки наркотика.

Китайские «логовища» начали презирать во всем мире. Сэр Джордж Бердвуд (1832-1917), английский врач родом из Индии, рассматривал курение опиума как абсолютно безвредное занятие, но сокрушался по поводу единственной курильни в Бомбее. Он говорил, что ее посещал низший сорт людей – «только китайские подонки». Точно так же в 1868 году выздоравливающий американский морфинист, считавший себя человеком с высокими моральными качествами и выдающимся интеллектом, ругал жалких и ничтожных китайцев, которых кормят опиумом чуть ли не колыбели и которые курят его в своих «логовищах».

Однако в том же году – согласно сомнительной, но похожей на правду истории – в США перестал существовать расовый барьер в курении наркотика. Кейн в 1882 году писал, что первым белым человеком в Америке, курившем опиум, был близкий к спортивному миру человек по фамилии Кленденин. Это произошло в Калифорнии в 1868 году. Второй белый курильщик, которого убедил первый, попробовал опиум в 1871 году. Эта практика быстро и незаметно распространилась среди игроков и проституток. «Кленденин», возможно, было ирландским искажением фамилии Д.Р. Кледенинга – майора армии США, жившего в 60-х годах в Сан-Франциско. Кейн сообщал, что американские курильщики опиума были гораздо общительнее, чем стремящиеся к одиночеству морфинисты. «Логовище» было святилищем, где новичков учили сложным способам подготовки наркотика и его курения, в то время как завсегдатаи спали, ели или разговаривали друг с другом. Наркоманы сами соблюдали строгий порядок – украсть что-либо у спящего курильщика считалось недопустимым. Курильни также представляли собой национальную преступную сеть, поскольку правонарушители всегда могли собраться в одной из притонов, которые можно было найти почти в любом городишке на западе США. Курильни опиума, которые посещали белые, скоро стали процветать в трех городах Невады: в Карсон-Сити (ставшем столицей, когда в 1864 году Невада получила статус штата), Рино (разросшимся, когда в 1868 году через него проложили железную дорогу) и Вирджиния-Сити (шахтерский город с населением 30 тысяч человек, с шестью церквями и сотней салунов). Такие же курильни открылись после 1876 года в Чикаго, Сент-Луисе, Новом Орлеане и Нью-Йорке.

Все проблемы, с которыми сталкивались в ХХ веке агентства по борьбе с наркотиками, появились сразу после 1876 года. Курение опиума привлекало людей, искавших наслаждение и прибежище в среде, которую все остальные считали порочной или унизительной. Полицейский Джеймс Махоуни из Сан-Франциско, который в 1881 году участвовал в налетах на курильни опиума, говорил, что если человек хочет забраться в грязь, то он больной. «Может показаться странным, но люди, которые в состоянии купить себе хорошую трубку и чистейший опиум, заявляли, что когда у них появляется потребность покурить, то они могут удовлетворить ее только в грязном китайском «логовище». Их не устраивает сама идея того, что они дома будут курить чистый опиум из чистой трубки». В дальнейшем, борцы с наркотиками редко понимали или приспосабливали свою деятельность в соответствии со словами Махоуни. Первоначальные отчеты о белых курильщиках опиума показывали, что это были в основном молодые люди (реже – девушки) из социальных групп риска – профессиональные игроки, проститутки, сутенеры, хулиганы, молодые продавцы и посыльные. Высказывалась тревога, что жертвами этой привычки скоро может стать богатая и изнеженная молодежь. К середине 70-х годов основным желанием общества было желание защитить юношей и девушек из средних классов. Как следствие, в Сан-Франциско и Вирджиния-Сити в 1875 году были приняты первые запретительные указы против опиумных курилен. Врач из Вирджиния-сити объяснял, опиум в его округе курили только в китайском квартале, пока эту традицию не распространил один из горожан, живший в Китае, а его любовница, «городская женщина», познакомила с ней «полусветское общество». Скоро курением наркотика увлеклась молодежь из более уважаемых слоев города. И тогда в Вирджиния-сити стала очевидной необходимость более строгих мер. В течение следующих пятнадцати лет одиннадцать западных штатов приняли законы, направленные против курения опиума: Невада (1877), Северная и Южная Дакота (1879), Юта (1880), Калифорния и Монтана (1881), Вайоминг (1882), Аризона (1883), Айдахо и Нью-Мексико (1887) и Вашингтон (1890). Значение этих законов заключалось в том, что все они не регулировали поставки наркотика, а возводили курильщиков в ранг преступников. Например, закон Калифорнии предусматривал штраф до 500 долларов и шесть месяцев тюрьмы как для тех, кто содержал курильни, так и для тех, кто употреблял опиум. В тот период законодатели не делали различия между поставками и потреблением наркотика. Этот закон оказался неэффективным и даже приводил к обратным результатам. Калифорнийская полиция установила притоны, которые посещали белые, однако полицейские операции начала 80-х годов не привели к ликвидации курения опиума. Завсегдатаи переместились в дешевые, бедные дома, где собирались небольшими группами. Через год свое мнение по этому поводу высказал Кейн. Он писал, что сам факт запрещения курения опиума привлек многих, кто в противном случае не стал бы посещать отвратительные курильни. Что же касается постоянных клиентов, то запрет придавал их занятию особый вкус.

В 1882 году Кейн сообщил, что опиум курят не только представители околопреступного мира. Теперь курильни посещали торговцы, актеры, праздные джентльмены, спортсмены, телеграфисты, механики, женщины из достойных семей, актрисы, проститутки, женатые женщины и одинокие девушки. По мнению Кейна, их объединяла одна черта: национальный характер американцев. Это был достаточно возбудимый, склонный к крайностям тип людей, с удовольствием принимавших наркотики и стимуляторы и в этом отношении явно переходивших все границы. Подобные курильщики опиума не были оптимистами, которых изобразил Эмерсон: уверенные в себе, решительные, уравновешенные, любящие природу американские первопроходцы. Наоборот, это были несдержанные, нерешительные, зависимые от своего окружения городские жители. Как писал позже один английский наркоман, «воздействие опиума на энергичных, нервных, убогих, трусливых французов, на англичан с их врожденной нечистой совестью или на американцев с их страстью доводить все до крайностей… почти наверняка приведет мир к катастрофе». Проблему злоупотребления наркотиками осложняла моральное прямодушие американцев, привыкших четко обозначать разницу между добром и злом. Американские пуритане никогда не понимали, что у абсолютной истины всегда есть противоположность, которая тоже является абсолютной истиной. Еще менее понятным было для них то, что Жорж Санд признала в 1871 году: «Каждое злоупотребление скрывает свою противоположность». Одним из уроков конца 70-х и начала 80-х годов ХХ века является то, что требование моральной чистоты несет в себе эквивалентное требование морального упадка. Полицейский Махоуни по-своему сознавал это – как и Кейн. После 1860 года, в течение следующей четверти столетия появились значительные расхождения в ответной реакции Америки и Европы на курение опиума. На обоих континентах оно рассматривалась как вредная для здоровья привычка. Но в то время как европейские критики курилен сосредоточили свое внимание на эстетической стороне вопроса, американцы считали их моральной проблемой. Очевидно, что по этой причине курение опиума впервые было отнесено к ответственности родителей – американские городские указы 1875-1876 годов были попыткой закрепить контроль за поведением молодежи из средних классов за их родителями. Эти меры говорят о том, что власти начали понимать остроту проблемы. Американская мораль родилась из идей английских и немецких протестантов, ее сила способствовала возникновению самой важной характеристики того времени – нового направления пропагандистской риторики. Европейски критики часто снисходительно относились к опасности опиатов, в то время как специалисты (например, Левинштайн и Оллбатт) сосредоточили свое внимание на фактах и их проверке. В отличие от этого, в США получила развитие крайне непродуктивная тактика запугивания.

Она брала начало как в общепринятой христианской культуре, так и в обязательных требованиях делового соперничества. Американские газеты в битве за читателя не гнушались ничем. Журналистика в США была основана не на фактах, а конкуренции: в войне за тираж использовались сенсации, кошмары, скандалы и крикливые заголовки. Самым значительным представителем, применявшем эту стратегию, был Уильям Рендольф Херст (1863-1951), который в 1887 году купил сан-францисскую газету «Экзаминер». Он ориентировался на самые низкие вкусы читателей и напоминал «жителя трущоб, который видел только прохожих, наркопритоны и стриптиз, а потом возвращался домой и говорил, что познал жизнь рабочего класса». Важно отметить, что первые английские газеты представляли именно американский тип журналистики, когда вечерние выпуски боролись за одну и ту же группу читателей. Сенсационные разоблачения, страстный стиль и неразборчивость в средствах – так можно охарактеризовать конкурирующие редакционные статьи 80-х годов сэра Джорджа Армстронга (1836-1907) в «Глоуб», У.Т. Стеда в «Пэлл-Мэлл Магазин» и Фрэнка Харриса в «Ивнинг Ньюс». Более спокойный и добросовестный тон «Сент-Джеймс Газетт» привел к тому, что эта вечерняя газета так и не смогла преуспеть в Лондоне. У американизированных журналистов имелась распутная жилка – печально известная статья Стеда «Дань девицы Новому Вавилону» являлась доказательством верности утверждения Херста, что «новости делают девушки». Частью того же феномена были повествования о том, как белых женщин заманивают в китайские курильни опиума. Примером обычной статьи такого рода может служить репортаж журналиста по имени Хейл 1881 года из Сан-Хосе – процветающего торгового центра калифорнийских шахтеров. Автор осуждал «несчастных молодых дурачков», которые, обманывая отцов, матерей и работодателей, посещали притоны наркоманов. Он ненавидел сан-францисских юношей и девушек, которые «украдкой выбираются из грязных переулков в китайском квартале… на прекрасный солнечный свет и освежающий морской ветерок со смесью усталости, лживости, порока и глупости на каждом лице». После нескольких абзацев, наполненных вызывающими ужас сенсационными сообщениями, которые были явно направлены на то, чтобы отпугнуть молодежь от курилен, автор делал вывод, что в девяноста девяти случаях из ста потребление опиума означает, что скоро курильщика ждет сумасшедший дом или морг. Примерно в одно время с репортажем Хейла из Сан-Хосе в наиболее консервативной лондонской вечерней газете «Глоуб» была опубликована статья Реймонда Льюэлина (1842-1886), направленная на недалеких читателей, которым нужно убить время. В утрированном тоне американской журналистики автор утверждал, что курение гашиша приводит к большинству заболеваний. Глубокая затяжка из смертельно опасной трубки якобы вызывает жестокий приступ кашля, часто с кровоизлиянием. К тому же, гашиш обеспечивает психиатров работой почти в той же степени, что и опиум. В более реалистичном репортаже о трех студентах, которые в 1866 году попробовали гашиш в «Турецком наслаждении», говорится, что они до того потеряли чувство реальности, что «время, пока их рвало, растянулось на три недели».

Ненавидевший наркоманию Кейн обращал внимание на неточностях газет, обслуживающих Моральное Большинство. Он утверждал, что Хейл опубликовал репортаж из Сан-Хосе из лучших побуждений, но сделал серьезную ошибку, свойственную всем, кто писал в том же тоне на ту же тему. Все они приводили много лжи и преувеличений, зная, что пишут неправду, но надеялись сыграть на чувствах читателей, чтобы вызвать их отвращение и уберечь от соблазна. Кейн считал, что такие публикации в большинстве случаев приносят больше вреда, чем пользы, и что предпочтительнее была бы основанная на фактах чистая правда без прикрас. Многие, кто читал предупреждения журналистов, а затем пробовал курить опиум, обнаруживали, что его воздействие совсем не похоже на то, что было описано в газетах. Затем эти люди разговаривали с завсегдатаями курилен и видели, что утверждения о сумасшедших домах и моргах абсурдны. Более того, они приходили к заключению, что все написанное тем же автором – неправда. Предвидения Кейна относительно лживой риторики нельзя переоценить. Неискренние журналисты и самозваные общественные моралисты своей ложью и демагогией в следующие 120 лет нанесут западному обществу непоправимый ущерб.

Глава 6. Вырождение: кокаин, морфин, опиум

Да здравствует непревзойденная работа и чудесное вещество! Артур Рембо

Когда добродетель доводится до крайности, появляются пороки. Блез Паскаль

wine_597.jpg

Незадолго до окончания Гражданской войны в США, северяне ранили пулей и нанесли удар саблей аптекарю Джону Пембертону (1831-1888), оставив шрамы на всю жизнь. В 1882 году он разорился. У него появился ревматизм и периодические боли в желудке. То ли в результате лечения ран и хронических болезней, то ли чтобы сгладить неудачи в работе, но он начал регулярно принимать морфин. Пембертон стыдился своей зависимости и поверил фармацевтическим компаниям, которые утверждали, что с помощью препаратов коки можно легко отказаться от морфина. Эти утверждения строились на бытовавшем в то время мнении, что стимуляторы (включая кофеин и кокаин) являлись антагонистами наркотиков. В 1884 году Пембертон начал продавать собственный состав на основе вина, орехов колы и листьев коки. И листья, и орехи содержали больше кофеина, чем кофе или чай, и он надеялся, что тонизирующее «Вино и кока» поможет ему освободиться от наркотической зависимости. Пембернон рекламировал свое «Французское вино и кока» следующим образом.

«Всем, кто страдает нервными заболеваниями, мы рекомендуем пить замечательное и вкусное лекарство «Французское вино и кока», безотказно излечивающее любое нервное расстройство, диспепсию, умственное и физическое истощение, все хронические и изнуряющие болезни, кишечные расстройства, запоры, головные боли и невралгию. Это лекарство доказало, что является величайшим благословением человека, лучшим подарком природы и Господа. Рекомендуем его священникам, адвокатам, литераторам, торговцам, банкирам, женщинам и всем, кто ведет малоподвижный образ жизни – вызывающий нервное переутомление, нарушение работы желудка, кишечника и почек. Все, кому требуется тоник для нервов и восхитительный природный стимулятор, убедятся, что «Вино и кока» - бесценный дар, который непременно воскресит здоровье и счастье. Кока – это чудесное средство для восстановления сексуальных сил, она лечит семенную недостаточность, импотенцию и тому подобное, когда бесполезными оказываются все другие лекарства. Для тех несчастных, кто пристрастился к морфину или опиуму либо чрезмерно увлекается алкогольными стимуляторами, «Французское вино и кока» окажется великим благом».

Пембертон предвидел, что антиалкогольные кампании могут сократить его доходы. В 1886 году, незадолго до того, как его родной город Атланта первым в США принял антиалкогольный закон, он составил новый напиток на основе коки, колы и других ингредиентов (но без вина). Название, данное новому напитку, стало самой известной торговой маркой ХХ столетия. В это время в южных штатах США стали распространяться слухи, что негры, прежде чем насиловать белых женщин, принимают кокаин. В ответ на это компания «Кока-кола» (Coca-Cola) в 1901-1902 годах исключила коку из состава своего напитка – как раз перед тем, как ее родной штат Джорджия запретил продажу кокаина в любой форме. В течение последующих семидесяти лет, когда этот наркотик окончательно погубил репутацию листьев коки, компания утверждала, что название напитка – просто поэтическая фантазия, оно не имеет ничего общего с первоначальными ингредиентами.

Как и Пембертон, детройтская фармацевтическая компания «Парк-Дэвис» (Parke, Davis) в 80-х годах XIX века заявляла, что их микстуру на основе коки можно использовать при лечении зависимости от морфина. Она выпускала препараты коки, коры боливийского дерева «кото», применявшейся при лечении диареи, и кустарника кавы с Сандвичевых островов – лекарства от гонореи, подагры и ревматизма. Один из владельцев компании контролировал медицинский журнал под названием «Терапевтический вестник» и с его помощью обеспечивал поддержку компании. В 1880 году это издание опубликовало статью Уильяма Х. Бентли (ум. 1907), врача из Вэлли-Оук, штат Кентукки, в которой говорилось, как он использовал кокаиновую микстуру «Парк и Дэвис» для лечения алкоголизма и зависимости от опиума. Доктор Эдвард Хьюз (род. 1900) из Рокфорда, штат Иллинойс, в том же году и в том же сомнительном источнике сообщил, что одному из пациентов, ставшего наркоманом после лечения ревматизма, он заменил опиум кокаиновой микстурой. «Терапевтический вестник» также приводил цитату из «Луизвилльских медицинских новостей»: «Нужно пробовать коку даже без привычки к опиуму. Это великолепное, безвредное средство против меланхолии».

Подобные заказные статьи ввели в заблуждение неудержимо честолюбивого молодого венца Зигмунда Фрейда (1856-1939), который бросил научную карьеру ради неблагодарной работы в Венской городской больнице. Он досадовал, что не стал тем, кем обещал быть, но еще более его угнетала необходимость получить определенный профессиональный статус и финансовую независимость, без которых он не мог жениться. Ранее он подружился с патологоанатомом Эрнстом фон Флейшль-Марксовым (1847-1891), который стал морфинистом после того, как перенес хирургическую операцию. В 1882 году Фрейд писал: «Он прекрасный человек – состоятельный, спортивный, с печатью гения на мужественном лице, красивый, утонченный, разносторонне талантливый и о многом имеет собственное мнение. Он всегда был для меня образцом». Фрейд непреднамеренно уничтожил свой идеал. Он заинтересовался проблемой Флейшль-Марксова и начал ее обдумывать. Мечтая о скорой известности в медицинском мире, он решил, что с помощью коки он достигнет своей цели. В апреле 1884 года он писал невесте, что один немец испытывал ее на своих солдатах и убедился, что она действительно придала им силы и выносливость. Фрейд заказал кокаин в фирме «Мерк» с тем, чтобы испробовать его действие при лечении сердечных заболеваний и нервного истощения. Особые надежды он возлагал на то, что кокаин окажется полезным при отказе от морфина. Он писал, что для завершения исследований нужен лишь один счастливый случай, но нужно быть совершенно уверенным в его успешном исходе.

В начале мая он дал кокаин Флейшль-Марксову, чтобы тот принимал его вместо морфина. Фрейд писал невесте, что регулярно принимает этот препарат против депрессии и несварения желудка, и тот прекрасно помогает ему. Фрейд надеялся, что кокаин вместе с морфином займет достойное место в лечении заболеваний. Благодаря своему восторженному настроению, он поспешил опубликовать свою монографию «О коке». В ней рассматривалась возможность использования кокаина как общетонизирующего средства, в качестве лекарства против несварения, истощения и недостаточности питания – которое связывали с такими болезнями, как анемия и туберкулез – для лечения тифа и диабета, психозов и депрессии, а также для увеличения переносимости препаратов ртути при заболеваниях сифилисом. Эта монография представляла собой набор случаев из медицинской практики и краткие итоги исследований, проводимых в Европе и США. Фрейд в своей работе почти не давал оценки этих исследований. До этого времени он занимался зоологией, недостаток знаний в новой для него области очевиден. Утверждение, что кокаин обладает обезболивающим эффектом, ошибочно. При прямом контакте наркотик слегка анестезировал кожу, но не мог воздействовать на мозг, проникая сквозь кожу в кровеносную или в нервную систему. Однако специалисты, на которых Фрейд ссылался в монографии, понимали, что для получения анестезирующего эффекта кокаин следовало вводить подкожно. Эта ошибка явно показывает, что Фрейд не изучал научные работы, о которых писал. Если бы он добросовестно изучил все семь случаев из продажного «Терапевтического вестника», вряд ли стал бы приводить их в своей монографии. Скорее всего, он ссылался на научные работы, не читая источников. Фрейд явно не продумал монографию. Он закончил ее черновой набросок 18 июня 1884 года (сам приняв наркотик 30 апреля) и опубликовал свои выводы в июле. «Я силен, как лев, счастлив и весел», писал он 19 июня под воздействием кокаинового возбуждения. «Я очень упрям и безрассуден, мне нужны великие цели. Я совершил несколько поступков, которые любой разумный человек посчитал бы необдуманными. Например, занялся наукой из-за нищеты, затем из-за нищеты увлек бедную девушку, но это должно продолжаться, поскольку это мой стиль жизни – много рисковать, много надеяться и много работать».

Примером безрассудности Фрейда в этот период может служить утверждение о том, что повторные дозы кокаина не вызывают непреодолимой тяги к препарату. Наоборот, пациент якобы испытывает к нему некоторое немотивированное отвращение. Фрейд писал, что лечение Флейшль-Марксова не подменяло зависимость от морфина зависимостью от кокаина. «Этот препарат не превращает морфиниста в кокаиниста. Использование коки носит временный характер». Когда Фрейд высказал свою уверенность, Флейшль-Марксов принимал кокаин около месяца. Скоро он стал закоренелым кокаинистом и оставался им в течение нескольких лет, которые ему суждено было прожить. Это, вероятно, наиболее скандальный аспект монографии. Ни один врач в 80-х годах не мог со всей ответственностью сделать подобное заявление всего лишь после месяца исследований. Неудачи, последовавшие за подкожными инъекциями морфина, злоупотреблениями эфиром и хлороформом, должны были предостеречь Фрейда от публичного одобрения кокаина. Недавний пример хлорала должен был показать, что морфину нельзя найти заменителя, который не вызывает привыкания. Пятнадцатью годами ранее Левинштайн из Берлина отказался от попыток заменить морфин хлоралом после того, как обнаружил, что у пациентов развивается зависимость от хлорала и одновременно остается тяга к морфину. Это был недавний прецедент, и Фрейду следовало учесть его. Врач из Бруклина, Дженсен Метисон (ок. 1845-1911), заметил в 1887 году, что после открытия хлорала единственный довод в его пользу заключался в том, что он не вызывал привыкания. Этот утверждение давно было опровергнуто. Именно оно служит обвинением Фрейду в эгоизме и чрезмерном самомнении.

Другие исследователи наркотиков оказались более скрупулезными. Немецкий токсиколог Луис Левин, пионер европейских экспериментов с галлюциногеном пейот (anhalonium lewinii), хвалил «это чудесное растение», но предупреждал, что оно может вызвать привыкание и что его употребление, как и морфинизм, может привести к изменению личности путем деградации функций мозга. Английский писатель Хейвлок Эллис (1859-1939) также проявлял осторожность, рекламируя пейот в 90-х годах. В очерке, который являлся эквивалентом монографии Фрейда, он писал, что постоянно употребление пейота может нанести серьезный вред.

В заключительном и самом коротком разделе своей монографии Фрейд упоминал о возможном применении кокаина в качестве анестезирующего средства. Он предложил офтальмологу Леопольду Кёнигштайну (1850-1924) использовать раствор кокаина для снятия боли у пациентов с трахомой и подобными заболеваниями. Однако во время проверки этого предположения анестезиолог Кёнигштайна нейтрализовал обезболивающий эффект кокаина, подмешав в него слишком много кислоты. После этого случая Фрейд перестал заниматься обезболивающими свойствами коки – для организации системных исследований нужна была известность и сопутствующие ей привилегии. В результате слава, которую жаждал Фрейд, досталась его коллеге, Карлу Коллеру (1857-1944). Осенью 1844 года он объявил о своем открытии – в глазной хирургии несколько капель раствора кокаина снимали боль. Он первым проверил это на себе, закапав наркотик в глаз и коснувшись булавкой роговицы глаза. Его открытие стало прорывом в глазной и носоглоточной хирургии. Фрейд не сразу понял, что оно представляло собой окончательную победу в исследования кокаина, он все еще верил, что опыты с этим наркотиком приведут его к желанной славе. В январе 1885 года он пытался лечить кокаином лицевую невралгию. («Я этим очень взволнован, потому что если у меня все получится, я привлеку к себе внимание – такое необходимое, чтобы добиться успеха в жизни»). Через несколько дней, оценивая свои шансы на повышение, он уверял невесту, что они были достаточно высоки, и что коку связывают с его именем.

Флейшль-Марксов начинал все больше зависеть от кокаина, он начал принимать его одновременно с морфином. Этого не признал Фрейд, когда в марте 1885 года прочитал доклад в Венском психиатрическом обществе. Он утверждал, что Флейшль-Марксов с помощью кокаина успешно освобождается от морфинизма, и заявил, что не имеется никакой зависимости от кокаина. Более того, наблюдается якобы все большая антипатия к нему. Фрейд особенно одобрял инъекции кокаина как средства лечения наркотической зависимости от морфина, поскольку «нет опасений, что придется увеличивать дозировку». Тем не менее, к весне 1885 года Флейшль-Марксов принимал огромные дозы этого наркотика: за три месяца он потратил на него восемь тысяч марок. Фрейд знал об этом, потому что в июне 1885 года написал невесте, что кокаин нанес его другу большой вред, и советовал не использовать его. Несмотря на это, 7 августа в одном из ведущих медицинских изданий он утверждал, что кокаин излечивает зависимость от морфина.

Поведение Фрейда вызвало презрительные отзывы психиатра Альбрехта Эрленмейера (1849-1926). Его первый отчет о том, что применение кокаина при отказе от морфина бесполезно, был опубликован в Германии в июле 1885 года, а в октябре напечатан в Англии. В 1887 году Эрленмейер писал в своем учебнике по наркозависимости от морфина:

«Этот метод лечения последнее время громко прославляют и превозносят как истинное спасение. Но чем больше была шумиха, поднимаемая вокруг этого «бесценного» и «абсолютно необходимого» пути к выздоровлению, тем менее эффективным он оказывался… Как легко показал объективный анализ, это был просто пропагандистский трюк, к которому прибегли некоторые личности, не обладающие настоящим медицинским опытом. Однако, несмотря на предупреждения, они продолжали настаивать на своем и в результате пришли к жалкому и пугающему результату – употребление обернулось злоупотреблением».

Фрейд отомстил Эрленмейеру в своей работе «Жажда и страх кокаина» (июль 1887). Понимая, что его репутация подорвана, он соответствующим образом меняет литературный стиль: в 1884 году он был смелым и решительным, а к 1887 году лукавит и выжидает. Ранее он сам принимал большие дозы наркотика, но не пристрастился к нему, он искренне считал, что случай Флейшль-Марксова был исключением. Однако в своей новой работе Фрейд намеренно искажал факты. Хотя в 1884 году он настойчиво добивался того, чтобы его труды по кокаину приобрели широкую известность, в 1887 году он обвинил в распространении этого наркотика статью в «Немецкой медицинской газете» и рекламные листовки компании «Мерк». (Левинштайн тоже выступал против общедоступности морфина, который начал распространяться в Германии после 1866 года). Фрейд убеждал – без должных на то оснований – что все отчеты по кокаиновой зависимости и последующего ухудшения состояния относились к морфинистам. А они, «находясь во власти одного демона, были так слабовольны, так подвержены наркомании, что злоупотребили бы (и злоупотребляли на самом деле) любой предложенный им стимулятор». В 1885 году он подчеркивал, что подкожные инъекции кокаина достаточно безвредны, и забыл об этом, когда в 1887 году обвинил в возрастании кокаиновой зависимости практикующих врачей. Позже, в «Толковании сновидений» (1900), он самым оскорбительным образом обвинил Флейшль-Марксова, своего «несчастного друга, отравившего себя кокаином», в наркомании и собственной смерти. Фрейд утверждал, что Флейшль-Марксов вводил кокаин подкожно, в то время как он советовал ему принимать наркотик перорально и только в период отказа от морфина. «Я никогда не считал, что этот препарат нужно применять в инъекциях», бесчестно протестовал он. В целом, в эпизоде с кокаином Фрейд вел себя, как шарлатан. Приемы, примененные им для саморекламы, послужили образцом для последующих заявлений о психоанализе – методе, который был основан на сомнительных выводах, фальсифицированных данных, бесцеремонном вторжении в личную жизнь пациентов и лжи о прогнозах лечения. Фрейд жестко контролировал общественное мнение в том, что касалось его собственной репутации, презрительно относился к критике, считая ее завистью, постоянно возлагал на других вину за результаты собственных ошибок.

Интерес, разбуженный исследованиями Фрейда и Коллера, заставил компанию «Мерк» увеличить производство кокаина с 0,4 кг в 1883 году до 1 673 кг в 1884 году и до 83 343 кг в 1885 году. Цены на препарат резко возросли. В декабре 1884 года одна британская фармацевтическая фирма продала европейским покупателям 0,2 кг этого наркотика за 250 фунтов стерлингов. Производителям лекарств необходимо было совершенствовать поставки листьев коки. В 1884 году Немецкая фирма «Берингер и Зен» (Boeringer & Soen) из Маннергейма отправила в Лиму своего сотрудника, чтобы организовать работу перуанской лаборатории, которая в 1885 году начала производство кокаиновой пасты. В том же году фирма «Парк-Дэвис» послала в Боливию своего ботаника. В Перу, а затем в Колумбии стали расширяться плантации коки. До конца 80-х годов британские производители импортировали коку с Цейлона, ее плантации систематически возникали в голландских колониях Юго-Восточной Азии. В Европе и США кокаин быстро становился одним из самых важных фармацевтических продуктов.

Вначале многие медики были в восторге от возможностей кокаина. После того, как об открытии Коллера 4 октября 1884 года сообщил «Ланцет», британские врачи начали применять кокаин в качестве анестезирующего средства. В ноябре сэр Генри Батлин (1845-1912) подчеркнул эффективность препарата после того, как двадцатипроцентный раствор кокаина использовался при прижигании носовых пазух. В том же месяце один из пациентов Западной офтальмологической больницы заявил после операции, что кокаин действовал намного лучше, чем «ужасный эфир». Сельский доктор из Вестморленда пришел к выводу, что внутримышечные инъекции этого наркотика прекрасно помогают при лечении головной и лицевой невралгии, когда морфин оказывался бессильным. Лондонский фармаколог Уильям Мартиндейл быстро выпустил на рынок таблетки коки (которые нужно было сосать каждые два-три часа) для утоления «голода, жажды, усталости, истощения, отсутствия аппетита, депрессии и расстройстве пищеварения». Американские практикующие врачи нашли кокаину другое применение. Доктор Бикертон Уинстон (ум. 1904) из Ганновера, штат Виргиния, применил этот наркотик в случае вагинизма у восемнадцатилетней девственницы, надеясь с его помощью принудительно расширить вагинальное отверстие. Более важным было то, что зимой 1884 года нью-йоркский хирург Уильям Стюарт Халстед (1852-1922) вместе с двумя ассистентами, Ричардом Холлом (ум. 1897) и Фрэнком Хартли (ум. 1913), начал экспериментировать с кокаином на себе, своих коллегах и студентах-медиках. Они обнаружили, что инъекция наркотика в нерв или около него дает эффект местной анестезии на всей области действия этого нерва. В течение года группа Халстеда использовала кокаиновые блокады в более чем тысяче хирургических процедур, что до этого времени было невозможным. В 1885 году Халстед посетил Венскую городскую больницу, где учил европейских врачей обезболиванию с помощью кокаина. Тем временем, в том же году один из его ассистентов, невропатолог Леонард Корнинг (1855-1923), успешно применил этот препарат для спинномозговой анестезии. Эти успехи достались дорогой ценой. У Холла выработалась зависимость от кокаина, он бросил нью-йоркскую практику и уехал в Санта-Барбару. Кажется, он так и не избавился от своей зависимости. Халстед и несколько его помощников также стали наркоманами. К 1886 году карьера Халстеда была разрушена. Он смог отказаться от наркотика только после морского путешествия на яхте своего друга. По возвращении Халстед потерял присущую ему энергию и обаяние, но вновь обрел рабочие качества, став первым профессором хирургии на медицинском факультете университета Джона Хопкинса (1892). Его старшие коллеги, знали, что он смог отказаться от кокаина, лишь сменив его на морфин. Халстед принимал морфин до самой смерти.

В 1887 году нью-йоркский невропатолог Уильям А. Хаммонд (1828-1900) начал лечить инъекциями кокаина депрессию и невралгию. Он провел испытания наркотика, в том числе на себе, и рекомендовал его врачам. Как и Фрейд, он полагал, что дурной репутацией кокаин был обязан морфинистам, которые пытались лечиться им, но в то же время не отказались от морфина. Хаммонд называл одновременное употребление двух наркотиков «чрезвычайно плохим сочетанием». Они с Фрейдом были правы в том, что кокаин в умеренных количествах не вызывал физической зависимости или абстинентного синдрома. Но как заметил Томас Клоустон в 1890 году, воздействие кокаина настолько кратковременно, что его дозу необходимо увеличивать быстрее, чем в случае с другими наркотиками – то есть, вводить его со все уменьшающимися интервалами. В то время как тяга к опиатам сильнее всего ощущается в период отказа от наркотика, тяга к кокаину, как правило, наиболее интенсивна сразу после приема наркотика, когда кокаинист чувствует эйфорию. Такое стремление к все более частому приему кокаина у некоторых наркоманов проявляется в эмоциональной зависимости. Это показано в отчете, опубликованном в 1887 году доктором Хью М. Тейлором из Ричмонда, штат Виргиния. Его пациентом был молодой врач, которому назначили кокаин для лечения почек. Примерно через два года подкожного введения пришлось увеличить самую дозу и сократить интервал приема наркотика, поскольку эффект препарата постепенно ослабевал или вырождавшаяся нервная система пациента стала требовать увеличения дозы. В конце концов, врач потерял над собой контроль, его поместили под присмотр и отобрали наркотики. Когда Тейлор увидел его, первыми словами пациента была мольба вернуть шприц и позволить ввести кокаин. Он не мог жить без наркотика и без колебаний начал угрожать покончить с собой или кого-то убить, если его просьбу не выполнят. Его руки ноги были покрыты следами от уколов, пятна крови на белье говорили о частом применении шприца. После того, как он сбежал из клиники, куда положил его Тейлор, братья врача заперли его на шесть недель в загородном доме под охраной, пока тяга к наркотику не прошла.

Опиумным наркоманам и даже морфинистам часто удавалось сохранить свою работу и семью, однако кокаинистам (как и людям, злоупотреблявшим хлоралом) этого не позволяло быстро ухудшавшееся физическое и эмоциональное состояние. Проконсультировав двух кокаиновых наркоманов, употреблявших также морфин, Клиффорд Оллбатт пришел к выводу, что пристрастие к коке хуже, чем увлечение морфием. Оно быстрее разрушает тело и ум, от него труднее отказаться. Морфинист еще сохраняет какое-то желание бороться со своей зависимостью и благодарен – по крайней мере, некоторое время – за лечение. У кокаинистов, напротив, разум был настолько подавлен, что они больше не желали быть нормальными членами общества и не испытывали радости, освободившись от своей зависимости. Их мозг разрушался так, что свобода от наркотика для них ничего не значила. Оллбатт жаловался, что кокаин приводил к «жуткому автоматизму» и деградацию личности. Он писал, что «если бы не кокаин, немногие попали бы в эту западню. Особо приходится сожалеть, что это вещество используется для борьбы с морфинизмом».

Директор Бруклинской клиники для наркоманов, Дженсен Меттисон, был наиболее известным англоязычным врачом, который вслед за Эрленмейером предупреждал о вреде кокаина. Он был самым эрудированным американским специалистом по кокаиновой наркомании. С ноября 1887 года он периодически публиковал отчеты о смертельных исходах и осложнениях, вызванных кокаиновой интоксикацией. Всего через три года после выхода в свет монографии Фрейда «О коке», он предостерегал, что кокаинизм в США развивается значительно быстрее, чем в свое время пристрастие к хлоралу. Меттисон советовал следующее.

«Думаю, что в наши дни существует самый пленительный, соблазнительный и в то же время самый опасный и разрушительный наркотик. Его опасность особенно очевидна для большого количества опиумных наркоманов и алкоголиков. Признавая большую ценность кокаина в лечении некоторых заболеваний, я искренне предостерегаю против его бездумного назначения пациентам и особо предупреждаю об огромной опасности самостоятельного введения. Этот путь почти наверняка приведет к дополнительному ущербу. Человеку, принимающему опиум и желающему выбраться из трясины с помощью кокаина, я скажу: «Не надо», если он не хочет погрязнуть еще глубже. Ни один подобный случай излечения мне пока не известен».

Американские медики услышали предостережение Меттисона. В 1891 году обследование сорока двух филадельфийских врачей обнаружило, что из них всего двое отвергали возможность кокаиновой зависимости. Только одиннадцать лечили или лично знали людей, злоупотреблявших кокаином. Рассматривая этот период, историк Джозеф Спиллейн отмечает осторожный подход американских врачей к проблеме кокаина. Они избегали необдуманных назначений, внимательно относились к последствиям дозировок, а также к способам и обстоятельствам введения наркотика. Информированные медицинские круги Франции поддержали Меттисона. На состоявшемся в 1889 году в Париже Конгрессе судебной медицины доктор Огюст-Александр Моте (1832-1909) и доктор Поль Брюарде (1837-1906) сошлись во мнении, что, что кокаин более опасен, чем морфин, потому что действует в три раза быстрее. Однако ни в одной стране так и не рассматривалось запрещение этого наркотика.

Иногда кокаин и морфин официально сочетались в медицинских назначениях. (Когда бывший президент США смертельно заболел, его лечили инъекциями бренди и морфина, а вместе с этим давали кокаин). Неофициально эти два препарата употребляли люди, отрицавшие общественную мораль. Одним из первых таких наркоманов был Амбруаз Аристид («Жак») Дамала (1855-1889), сын богатого грека, учившийся во Франции. Это был красивый, темноглазый юноша с густыми усами. В начале 80-х годов, поселившись в Париже предположительно для обучения дипломатической карьере, он устраивал вечеринки, на которых обнаженные гости купались в шампанском. Сам он стал известен буйной бисексуальностью. Скоро Дамала пристрастился к морфину, а затем подруга-наркоманка познакомила его со своей сестрой, знаменитой актрисой Сарой Бернар (1845-1923). Они поженились в 1882 году, но на следующий год расстались после того, как Бернар выкинула его морфин и шприц. Она, тем не менее, продолжала покровительствовать ему, даже когда его единственным другом стал наркотик, и он начал вводить себе кокаин. Почти до самой смерти он жил в грязной парижской мансарде в окружении предметов своего пристрастия.

В период зарождения психоанализа подобный Дамала наркоман существовал в Германии. Отто Гросс (1877-1920) был сыном криминалиста и судьи, чьи репрессивные методы работы могли бы подтолкнуть Кафку к созданию романа «Процесс». Сам Гросс, обладая харизматической внешностью и характером, был одним из первых психоаналитиков. На пороге зрелости он стал наркоманом, употреблявшим морфин и кокаин. Более того, он выставлял свою зависимость напоказ, словно гордился ею. Гросс был таким же развращенным, как Дамала, однако он теоретически обосновал неразборчивость в связях. Он говорил, что сексуальная аморальность является нормальным состоянием невротической личности. Отрицание моногамии привело его в политический лагерь анархистов и к постоянным связям с женатыми женщинами, в том числе Фридой фон Рихтхофен (впоследствии женой Д.Г. Лоренса) и ее сестрой, которая родила ему сына. Когда в 1908 году его поместили в швейцарскую клинику для лечения наркозависимости, он сбежал, перепрыгнув через ограду. Жизнь наркоманов, подобных Дамала и Гроссу, демонстрирует постоянное нарушение человеческих норм морали. «Жаль, что он стал наркоманом», сказал по этому поводу Фрейд.

До середины 80-х годов кокаинисты были равноправными членами общества. Первыми их начали презирать шотландцы. Эдинбургский психиатр Томас Клоустон в 1890 году отмечал, что новейшим видом наркозависимости стало пристрастие к кокаину. Для ее возникновения потребовалось два последних научных открытия – иглы для подкожных инъекций и получения кокаина из листьев коки. Клоустон описал наркоманию некоего молодого специалиста с инициалами Н.О., весьма трудолюбивого человека с умственными способностями выше среднего. Он начал понемногу принимать кокаин, поскольку наркотик обладал стимулирующим эффектом и повышал работоспособность. Скоро он стал вводить себе по 45 гран ежедневно, в результате у него развился параноидный бред. «Когда я впервые увидел его… он был необычайно грязным и неопрятным. Удивительно, насколько быстро все мании снимают внешний лоск». Клоустон лишил его кокаина, и Н.О., кажется, смирился со своим лечением. Поведение его было обнадеживающим и не внушало опасений. Пациент выражал уверенность, что никогда больше не будет принимать кокаин, и был подозрительно вежлив с теми, кто его контролировал. Но сила наркотика и неумолимое влечение к нему скоро сыграли свою роль – Н.О. тайком, при первой же возможности вернулся к старой привычке. При этом он приводил всевозможные причины и оправдания. По словам Клоустона, кокаин был самым сильным и абсолютным разрушителем сдерживающих центров и моральных принципов. Для Клоустона потеря самоконтроля была равноценна пороку.

К началу 1890-х годов, в связи с отрицательными отзывами специалистов, в том числе Меттисона и Клоустона, медики стали меньше назначать кокаин. В результате в аптеках стали продаваться патентованные средства с содержанием этого препарата. В середине 90-х годов британская фармацевтическая компания Берроуз и Велкам (Burroughs, Wellcome) рекомендовала таблетки с кокаином певцам и ораторам, желающим улучшить свой голос. В США людям, страдавшим от сенной лихорадки и болями в носовых пазухах, советовали использовать назальный аэрозоль с раствором кокаина (обычно около 5 процентов). В то время как врачи перестали использовать этот наркотик в медицинских целях, населению навязывали нюхательный кокаиновый порошок, который стоил дешевле аэрозолей. Фармацевтическая промышленность в конце XIX столетия могла производить и продвигать на рынок беспрецедентное количество лекарственных и псевдолекарственных средств. В случае с кокаином фармацевты, несмотря на предупреждения медиков об опасности его применения, пытались увеличить потребление наркотика и поощряли его использование. Это противоречило практике традиционной медицины. Самым печально известным средством было «Лекарство Райно от сенной лихорадки и кашля», которое в 90-х годах в США рекомендовалось принимать, когда нос «забит, покраснел и распух». Содержание кокаина в нем приближалось к 99,9 процента. Родители жаловались в Бюро по химическим веществам, что оно губит детей. «Мой сын пользуется «Лекарством Райно». В течение года я пытался его отучить, но бесполезно – как только сын может его достать, он вновь прибегает к нему. Остальные пристрастились к этому средству еще хуже, чем мой сын». К концу 90-х годов многие влиятельные американцы считали, что употребление кокаина угрожает общественной безопасности и здоровью народа. Были приняты соответствующие меры по контролю за кокаином и продвижением на рынок фармацевтических товаров.

В Англии в это время кокаин использовался скорее для повышения работоспособности, чем для удовольствия. В конце 90-х годов был зарегистрирован только один тесный круг кокаинистов. Алан Беннетт (род. 1871), очень взвинченный астматик, который получил образование химика-аналитика, а позже стал буддийским монахом на Цейлоне, интересовался веществами, изменяющими сознание. Он пил опиум, вводил себе морфин и вдыхал хлороформ, ежемесячно меняя препараты. Своим открытием кокаина он поделился с молодым альпинистом Алистером Кроули (1875-1947). Родители Кроули принадлежали к пуританской секте «Плимутское братство», всю свою жизнь он потратил, чтобы доказать им свою правоту. Как и Беннет, Кроули также искал себя в различных религиях. Как бы то ни было, до начала Первой мировой войны у них было мало единомышленников в Англии. Оллбатт в 1897 году сообщил, что еще не встречал случая, когда кокаин с самого начала принимали ради наркотической эйфории. Он писал, что этот наркотик распространен – в основном, в форме подкожных инъекций – в Париже и Соединенных Штатах.

В США зависимость от кокаина и отношение к ней со временем менялись. Начиная с 1886 года, кокаиновых наркоманов не считали виновными в своей зависимости или порочными людьми. Их болезнь относили на счет ошибки врача или фармацевта, либо на результат необдуманного самолечения. Однако после 1893 года как в медицинских, так и в общих изданиях появляется враждебный тон по отношению к потребителям кокаина и его поставщикам. Тяга к наркотику стала рассматриваться как результат добровольного выбора, а не слепое веление судьбы. Зависимость от кокаина начали считать пороком. Забота о наркоманах, ставших жертвами медиков, отошли на второй план по сравнению с применением наркотика в американском преступном мире. Кокаин присоединился к другим наркотикам, – опиуму, табаку и алкоголю – которые употребляли в больших и малых американских городах проститутки, сутенеры, карточные шулеры и другие преступные элементы. О масштабе проблемы можно судить по достоверной оценке – к началу ХХ века в Форт-Уорте, штат Техас, кокаин употребляли более половины заключенных проституток. В подобных городах количество кокаинистов могло превышать число опиумных наркоманов. В такой обстановке прием в члены кокаинового сообщества напоминал прием в масонскую ложу – новичков знакомили с тайными обрядами и субкультурой закрытого братства. Как и адюльтер – то есть, нарушение супружеской верности – применение кокаина вызывало состояние измененного сознания, которое было объявлено вне закона. (Французское слово «адюльтер», происходит, возможно, от латинских слов «ad» и «alter», означающих предлог «к» и прилагательное «другой»). В XIX веке супружескую измену представляли как моральное падение женщины. Это представление предшествовало точке зрения Меттисона и Клоустона, которые полагали, что кокаин подавлял свободу воли и приводил к необратимому падению наркомана в забвение и зависимость от наркотика. Потребление наркотиков, разумеется, было связано со свободой секса. Джордж Сантаяна в своем романе «Последний пуританин» изобразил Питера Альдена, молодого бостонского студента 90-х годов и члена студенческого братства «браминов», который опозорил свое сообщество общением с «мусорщиками». Этот герой восхищается их развратом: «Если у «мусорщика» есть самая красивая девушка он, скорее всего, спит с ней, даже не женившись». Став врачом, Альден сохраняет некоторые привычки «мусорщиков» и увлекается кокаином и опиумом. Автор отмечает, что у его героя была маленькая нарочитая слабость – выписывать себе самые нужные для данного момента средства, не заботясь о более отдаленных последствиях.

В 1896 году некий врач описывал замаскированный под аптеку кокаиновый притон в Сент-Луисе, штат Миссури. Несмотря на заставленные лекарствами полки, там редко что-нибудь продавали, кроме упаковок кокаина по десять центов за штуку.

«Пара портье прикрывала запертую на замок внутреннюю дверь рецептурного отдела. Внутри той комнаты было темно, стояли стулья и две длинных скамьи… Беглый взгляд украдкой обнаружил там очертания десятка проституток низкого пошиба, как белых, так и черных, сидящих на скамьях и полу… Народ, который наполняет кошельки хозяина, начал подходить уже в девять часов, а к двум или трем утра комната была полной».

К началу ХХ века многие аптекари добровольно отказывались продавать большие количества кокаина или отпускать его определенному типу покупателей. Такое самоограничение было характерно для специализированной и географически определенной сети поставок наркотика. Полицейское расследование 1909 года выявило шестьдесят три подобных аптеки в злачном районе между Пятой и Девятой авеню. От Мэдисон-сквер до Сорок девятой улицы район переполняли театры, бары, игорные дома и бордели. Такое же тесное сосредоточение продавцов наркотика наблюдалось и в других городах. Таннел-стрит в Питтсбурге называли, например, «кокаиновой улицей». Аптеки в злачном районе Чикаго продавали значительно больше кокаина, чем все другие аптеки города. Если не брать в расчет подобные места и городские трущобы, розничные продавцы кокаина находились под контролем соседи. В результате, для чужаков доступ к кокаину был закрыт прежде, чем законодательство приступило к регулированию поставок наркотиков. Мелкие продавцы наладили долгосрочные отношения с покупателями, которым они могли доверять, а те, в свою очередь, искали таких поставщиков, у которых можно было купить чистый кокаин без риска попасть в полицию. Специфические, непонятные для непосвященных названия кокаина – например, «кока», «снежок», «ясноглазка» - помогали скрывать торговлю от постороннего вмешательства. Таким образом, система розничной продажи кокаина ушла в подполье. О кокаине сложена песня «Кокаиновая Лил», в которой главный персонаж так нанюхалась наркотика на «снежной вечеринке», что свалилась с ног.

«She had cocaine hair on her cocaine head.
She wore a snowbird hat and sleigh-riding clothes.
She had a cocaine dress that was poppy red.
On her coat she wore a crimson, cocaine rose.
Big gold chariots on the Milky Way,
Snakes and elephants silver and gray,
O the cocaine blues they make me sad,
O the cocaine blues make me feel bad
».

У нее кокаиновые волосы на кокаиновой голове.
Она носит шапочку кокаинистки и одежду для «снежка».
У нее кокаиновое платье цвета красного мака,
А на нем – темно-красная кокаиновая роза.
Огромные золотые колесницы бегут по Млечному пути,
Серебряные и серые змеи и слоны,
Кокаиновый кайф печалит меня,
Кокаиновый кайф убивает меня.

Повышенный спрос на кокаин в США, по сравнению с другими странами, необходимо отнести на счет культурных особенностей. Начиная с 60-х годов XIX столетия, все самые важные проблемы в истории наркотиков можно решить, если четко ответить на вопрос: что отличает Соединенные Штаты от других стран. Почему в этой великой стране всегда существовала проблема наркотиков, которая доминирует – иногда неуместно – в мировой политике по отношению к наркотикам? Подсказкой на ответ может служить то, что в конце 70-х и в течение 80-х годов курение опиума американцами рассматривалось как молодежный бунт против родительской власти, и следовательно, попадало под контроль местных властей. Такое развитие событий не способствовало формированию трезвой и обдуманной точки зрения на незаконное употребление наркотиков – как молодежью, так и взрослыми людьми. Еще одним ключом к культурным особенностям США является самый известный юридический акт в истории страны – Декларация независимости 1776 года. В нем говорилось: «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью». Только в США личное счастье – другими словами, реализация личности – формально закреплено в юридическом документе. Только в этой стране национальные убеждения, ценности и нормы сошлись в идее неотчуждаемых моральных прав.

В Европе подобные нормы были сформулированы по-разному. Очень немногие представляли, что где-то может существовать право человека на счастье, хотя многие признавали христианский долг ценить жизнь, а политики настаивали на том, что гражданам требуется осознание своих обязанностей перед страной. В Европе значение придавалось не моральным правам отдельной личности, а праву собственности. Афоризм, который приписывают Константину Филиппу, маркизу Нормандскому (1797-1863), гласит: «У собственности есть как права, так и обязанности». Высокие надежды, которые в США возлагались на право реализации личности, были неосуществимыми. Некоторые американцы нашли утешение в наркотиках – когда поиски счастья в жизни не удались, они стали искать его в наркотическом забвении. Другие, как многие в Европе, начали искать противоестественную самореализацию в наркотиках, когда не получили «неотчуждаемых прав», которыми, по словам Декларации, наделил их Творец. «Самоочевидные» истины 1776 года являются ключевыми в американской культуре, в некоторых случаях они могут служить побудительным мотивом к эгоцентризму. Кроме того, стремление к нему усугубили интроспективные традиции пуританства с особым отношением к душе и совести.

Очевидно, именно благодаря эгоцентризму американцы считают себя особо подверженными нервному истощению. Филадельфийский невропатолог Вейр Митчелл, еще в 1871 году опубликовал работу «Усталость и слезы или Советы переутомленным». В ней он разработал популярный метод лечения отдыхом, при котором пациентам (особенно женщинам) предписывался постельный режим и питательная, но щадящая диета. «Дикари не чувствуют боли, как мы. На своем пути к цивилизованности, мы обрели повышенную способность страдать», говорил позднее Митчелл. Его коллега Джордж Бэрд (1839-1883) придумал в 1869 году термин «неврастезия». В своей работе «Американские неврозы. Причины и лечение» (1881) он применил его к стрессу конкуренции индустриальной эпохи. Идеи Бэрда скоро восприняли повсюду. Основатель компании «Кока-кола», Джон Пембертон, в рекламе 1885 года сказал, что американцы – самые нервные люди в мире. В этот период в США появился собственное подобие графа Сен-Симона, идеи которого в 20-х годах XIX века так повлияли на Францию. Фредерик Уинслоу Тейлор (1856-1915), основатель системы массового производства, был известен своим лозунгом «Нет – понапрасну потраченному времени». В конце концов, у него развились ночные кошмары, когда ему казалось, что он окружен одними машинами. Тейлор умер в результате нервного расстройства, непрерывно заводя свой хронограф в серые предрассветные часы. Созданная им система, тейлоризм, была частью безудержной пропагандисткой кампании, касавшейся производительности труда и загруженности рабочего времени. Митчелл в 1893 году писал, что, по его мнению, тысяча американцев выполняет больше работы, чем любая подобная группа англичан, и что в США нужно учиться отдыхать. На всех континентах во все времена мужчины и женщины использовали наркотики – иногда для увеличения работоспособности, иногда для снятия физического и умственного напряжения на рабочем месте. США не являются исключением, так как наркозависимость в Америке неразрывно связана с экономикой.

В 70-х годах, во времена, когда мания курения опиума распространялась среди белых американцев, была сформулирована гипотеза, гласившая, что незаконному употреблению наркотиков способствует черта национального характера – склонность к крайностям. Вспоминая в 1896 году давнее увлечение опиумом, писатель Стивен Крейн (1871-1900) отмечал, что «привычку быстро переняли люди из спортивного мира. Постепенно к ним присоединились дешевые актеры, ипподромные шулеры, картежники и различного рода мошенники». Персонажи песенки «Кокаиновая Лил» - Гашишная Нелл, Алкоголичка Мег, Тощий Соня, Опийный Малыш и Снежные сестры – олицетворяли американскую городскую наркотическую среду 90-х годов. Однако наркотическая зависимость не ограничивалась только преступниками из низших классов – богатые люди тоже любили развлечения. До 1894 года на Сорок второй улице Нью-Йорка существовал роскошный притон для таких правонарушителей. Граф Дерби писал в своем дневнике, что тот или иной человек с Пятой или Мэдисон-авеню держал там свои наборы для курения опиума – элегантные приспособления из серебра, слоновой кости и золота. Скамьи, стоявшие по стенам двух комнат, к вечеру заполнялись народом. Притон посещали личности, чьи имена были достаточно хорошо известны.

Восемнадцать детективных повестей с крикливыми названиями, опубликованных под фамилией чикагского частного сыщика Алана Пинкертона (1819-1884) имели большой успех в Европе и создавали впечатление, что Америка кишела жестокими грабителями, оставляющими кровавый след по всей стране. Издание «Свидетель» цитировало в 1890 году бандитов из Калифорнии и Австралии и относило их к «новому классу «беспредельщиков». Однако Европа считалась менее распущенной. Согласно фарисейскому мнению одной англичанки, «Все пороки, зло и бесславие Старого мира оживают в так называемом Новом мире и становятся более пошлыми, подлыми и отвратительными, чем в своем родном полушарии. Человек, который живет в хибаре из консервных банок на равнинах Невады или в Новом Южном Уэльсе, деградировал гораздо ниже своего собрата, обитающего среди полей Англии, виноградников Франции, под оливами Тосканы или соснами Германии. Деградировал гораздо ниже, потому что он бесконечно более грубый и жестокий, он безнадежно погряз в своем низком и омерзительном образе жизни». Это высказывание было опубликовано в 1895 году. Оно было достаточно провокационным, но выражало общепринятое мнение, что США были впереди всех цивилизованных стран по зверствам и жестокости бандитов. Наркозависимость являлась характерной чертой преступной среды.

На противоположной стороне Атлантики условия для развития наркомании были другими. В 80-х и 90-х годах, казалось, что в Европе царит странная и нестерпимая атмосфера – человека отравляли миазмы эмоционального вырождения и мрачные испарения декаданса. Она напоминала взгляд Меттью Арнольда на Англию.

«The weary Titan, with deaf
Ears, and labour-dimm’d eyes,
Regarding neither to right
Nor left, goes passively by,
Staggering on to her goal
».

Усталый и глухой Титан
С потухшими глазами, бредет
Не глядя по сторонам, бредет,
Покачиваясь, к своей цели.

Всех захватила «мания окончания века». Генри Кин (1825-1915) писал в 1888 году, что Европой овладела слабость. Он удивлялся разнице между работящими, беззаботными и чувственными предками европейцев и современными ему нервными, возбужденными людьми с их беспокойной жаждой к новым ощущениям и постоянным настроем на отчаяние. Итальянский криминолог Чезаре Ломброзо (1836-1909) вызвал у европейцев тревогу по поводу регрессии человека, однако самую важную роль в пропаганде теории дегенерации сыграли парижские психиатры. В 1892 году психолог Альфред Бине (1857-1911) написал о дегенерации в терминах наркомании: «У вырожденца доминирует навязчивая идея или группа навязчивых идей, которые придают его существованию особую установку». Несмотря на свою эмоциональную изоляцию, вырожденец может действовать, как если бы его чувства и разум были абсолютно полноценными. Венгерский врач Макс Нордо (1849-1923), в 1880 году поселившийся в Париже, был наиболее известным поклонником Ломброзо. Его работа «Вырождение» (1893), переведенная в Англии в 1895 году, вызвала эстетическую, моральную и расовую панику. Главным образом, в работе резко обличался эгоцентризм, под которым автор понимал эстетизм и любую другую форму высокопарного индивидуализма. К эгоцентристам автор также относил личностей, которые не могут контролировать свое эмоциональное состояние. Нордо разоблачал и других врагов общества. Он предупреждал, что нация, постоянно прибегающая к алкоголю, табаку, опиуму, гашишу или мышьяку, быстро опускается на самое дно деградации, клинического идиотизма и слабоумия. Социальный прогресс требует все большего эмоционального самоконтроля. Для лечения «болезни века» он прописал жестокое лечение – «отнесение вырожденцев к умственно неполноценным личностям, обнаружение подражающих им лиц и их разоблачение как врагов общества, предостережение не верить лжи, которую они проповедуют». Модель социальной гигиены Нордо напоминала политику войны наркотикам конца ХХ века.

В условиях культурной паники общество еще более тревожили малопонятные причины наркомании и неэффективные способы ее лечения. В то время как у людей рос страх перед деградацией, пошлостью, пассивностью и покорностью, тревога по поводу безнравственности и развращенности проявилась на особом отношении к сифилису. Использование морфина при лечении третичного сифилиса укрепило мнение, что этот наркотик тесно связан с вырождением. Альфонс Доде (1840-1897), французский писатель, страдавший третичным сифилисом, писал, что боли в конечностях невыносимы – как будто их давит паровоз. К 1891 году Доде вводил себе морфин каждый час. Сифилис уничтожил еще одного французского писателя, Ги де Мопассана (1850-1893), у которого развилась шизофрения. Когда в 1892 году его положили в клинику, он вообразил, что против него существовал заговор: «врачи поджидают его в коридоре, чтобы сделать инъекции морфина, капли которого оставляют дыры в мозге». Беспокойство и отвращение, которые вызывала пассивность личности, в 90-х годах начали связывать с наркотиками и гомосексуальностью. Нордо ненавидел Оскара Уайльда (1845-1900), автора «Портрета Дориана Грея» (1891) – великого произведения, отражающего атмосферу декаданса конца XIX столетия. Тем не менее, они оба признали, что тяга к разрушительным и вызывающим зависимость наркотикам представляет собой один из симптомов деградации конца XIX века.

Цикличность стремления к наркотику и его использования сама по себе казалась достаточно упадочной. Герой Уайльда, Дориан Грей, олицетворял антибуржуазные настроения, и не только потому, что владел огромными домами в Ноттингемшире и Гросвенор-Сквер. «Его поражала ограниченность тех, кто представляет себе наше "я" как нечто простое, неизменное, надежное и однородное в своей сущности. Дориан видел в человеке существо с мириадами жизней и мириадами ощущений, существо сложное и многообразное, в котором заложено непостижимое наследие мыслей и страстей» 20. Такие чувства в высшей степени антибуржуазны, они характеризуют тип наркомана, чья жизнь кажется окружающим беспорядочной и хаотичной. Разумеется, посещение Дорианом Греем китайской курильни опиума, служит доказательством его вырождения. «Судорожно скрюченные руки и ноги, разинутые рты, остановившиеся тусклые зрачки – эта картина словно завораживала его. Ему были знакомы муки того странного рая, в котором пребывали эти люди, как и тот мрачный ад, что открывал им тайны новых радостей».

Сетования по поводу вырождения общества почти никого не впечатляли. В «Двадцати одном дне неврастении» Октав Мирбо писал, что ему нравятся оригинальные, экстравагантные и непредсказуемые люди, которых представители физиологического течения называли вырожденцами. Их оригинальность была «оазисом в этой унылой и монотонной пустыне буржуазной жизни». Сэр Клиффорд Оллбатт также не поддался панике по поводу деградации. В 1895 году он отмечал, что «шумный протест современных невротиков в последнее время воспринимается слишком серьезно». Он разделял мнение о том, что нервные заболевания распространяются слишком быстро. Однако Оллбатт относил их на счет «слабости нервной системы, истерии, неврастении, раздражения, меланхолии, беспокойства, вызванного напряженной жизнью, скоростью поездов, страстностью телеграмм, деловой конкуренцией, жаждой богатства, низкой страстью к грубым и сиюминутным удовольствиям, разложением тех, кто отвечает за этические нормы, переданные нам более достойными и стойкими поколениями». Оллбатт, однако, называл разговоры о вырождении «диким абсурдом». Он писал, что в 90-х годах вина европейцев заключается не в обостренном восприятии внешней среды, а неразвитости нервной системы, ее бесчувственности и грубости.

Примерно в 1886 году для борьбы с бессонницей – проклятьем многих поколений – было разработано белое порошкообразное вещество под названием «Сульфонал» (диэтил-сульфо-диметил-метан). Оно появилось на рынке в виде снотворной микстуры. Поначалу сульфонал встретили с энтузиазмом. В 1889 году «Пэлл-Мэлл Газет» сообщала, что сульфонал – это снотворное, не обладающее бесчисленными опасностями наркотических средств, таких как опиаты и хлорал. Однако к 1890 году Уильям Генри Гилберт (1860-1906), английский врач, работавший в курортном городке Баден-Баден, заметил у пациентов неблагоприятные последствия.

«В течение одного сезона у меня было три случая увлечения сульфоналом. Ко мне на лечение поступили три женщины среднего возраста, имеющие хорошее положение в обществе, которым лечащие врачи посоветовали при бессоннице принимать по два грамма препарата. Это продолжалось от трех до пяти месяцев и превратилось в настоящую манию – настолько сильную, что отсутствие сульфонала вызывало симптомы, схожие с теми, которые возникают при отказе от морфина. Пациентки обратились за помощью после того, как стали испытывать сильное головокружение, заторможенность в мыслях и памяти, нетвердую походку, словно под влиянием алкоголя, неспособность писать по одной линии (неустойчивые буквы и поднимающаяся вверх строка), потерю аппетита и общую слабость. Цвет лица у этих в прошлом здоровых женщин стал желтоватым, глаза - тусклыми, невыразительными».

Доктор Казарелли из Пизы обратил внимание на благоприятное воздействие сульфонала при диабете. Примерно в то же время доктор Бреслауэр, директор психиатрической клиники, находившейся недалеко от Вены, сообщил о смерти пяти пациенток (из семидесяти трех), которым он назначил сульфонал. Этот случай быстро стал достоянием общественного сознания. В детективе англо-русского еврея Зангвила (1864-1926) «Тайна глубокого поклона», опубликованного в 1897 году, убийца признается министру внутренних дел, что дал жертве немного сульфонала. В 1897 году Оллбатт писал, что действие таких снотворных препаратов основано на подавлении воли и разума, а также на ослаблении контроля над эмоциями. Часто такие препараты служили средством самоубийства. Один из знакомых Оллбатта был совершенно здоровым человеком, но имел зависимость от сульфонала, который использовал для борьбы с бессонницей. Однажды он испытал галлюцинацию, увидев на улице маленьких красных бабочек, которые сидели на тротуаре или летали в воздухе, потревоженные шагами прохожих. В 90-х годах граф Росбери (1847-1929) стал принимать сульфонал, чтобы справиться с нагрузкой, которую требовала от него должность премьер-министра. Один из его друзей отмечал в 1895 году, что если Росбери принимает лекарство, то спит хорошо и гораздо меньше подавлен. Лорд Джордж Гамильтон писал, что «на днях Росбери произнес в Палате лордов любопытную речь. Те, кто находятся рядом с ним, сообщили, что перед публичным выступлением он принимает какое-то лекарство, которое на некоторое время делает его блестящим оратором, но оставляет чрезвычайно вялым и безвольным на весь день. Он очень растолстел и напоминает толстяка из «Записок Пиквийского клуба»

Все так же продолжала пользоваться печальной известностью лживость и неискренность наркоманов. Наркоман делал вид, что излечился, в то время как его безнадежно тянуло к наркотикам. Чтобы достать зелье, пристрастившиеся к нему люди шли на всевозможные ухищрения. В начале 1889 года в Берлине в связи с последними случаями злоупотребления морфином полиции были выданы строгие предписания. Для фармацевтов установили новые правила продажи морфина, а оптовым поставщикам запретили сбывать наркотики всем, за исключением врачей и аптек. Таким образом власти надеялись остановить скупку морфина в разных местах по одному и тому же рецепту. Через несколько месяцев французский гинеколог Огюст Луто, написавший учебник по медицинской юриспруденции, вместе со своим коллегой Полем Деску опубликовали сведения о злоупотреблениях морфином. Они писали, что в течение последних десяти лет наркотик стал применяться более широко и повсеместно. После лечения морфином некоторые пациенты доставали и вводили наркотик без назначения врачей. Несмотря на строгие запретительные меры в Париже и других городах, морфинисты, чтобы избежать медицинского наблюдения и раздобыть неограниченное количество дешевого морфина, приобретали наркотик у оптовых торговцев или продавцов, работавших за комиссионное вознаграждение. И в Берлине, и в Париже попадались поддельные рецепты. В Британии Фармацевтический закон от 1868 года соблюдался не слишком строго. В 1893 году один английский аптекарь признался, что опиум может достать любой человек. В городах, где было широко распространено немедицинское потребление опиума, аптекари готовили и продавали наркотик целыми пакетами.

В 1888 году «Психический научный журнал» писал: «Странным и одновременно опасным аспектом морфина является то, что он искушает наркомана, не только заставляя его забыть все беды, но и в действительности делая его на время более энергичным. Это истинно сатанинское средство». Журнал поддержал выводы Эрленмейера о том, что основной жертвой наркотика является культурная прослойка общества, в основном, врачи и армейские офицеры. Подобный случай приводил в 90-х годах сэр Лодер Брантон, бывший сторонником амилнитрита. Это история об утаенных поступках и скрытом мужестве.

«Самую большую дозировку, с которой мне пришлось столкнуться, употреблял член парламента – он подкожно вводил себе от 24 до 32 гран наркотика: 24 грана – минимально, 32 грана – максимально. Он брал с собой шприц в Палату общин и, сидя со скрещенными руками, вводил морфин в бицепс или незаметно делал инъекцию в бедро. Он носил наполненный шприц в кармане жилета. Этого человека нельзя обвинять… к наркотику его привела утонченность натуры».

Этот человек начал принимать морфин во время серьезной болезни дочери, когда беспокойство за ее здоровье и бессонница стали препятствовать представлению его дел в суде. Потребность в наркотике постоянно возрастала.

«Он сделал очень мужественную попытку отказаться от морфина и прошел через ужасные мучения. Ему сообщили, что если он хочет избавиться от своей зависимости, ему придется пройти через несколько кругов ада, и бедняга однажды сказал: «Да, доктор, но в аду много кругов, а я пал до последнего».

Брантон не назвал имени этого члена парламента. Предположительно, это был Генеральный прокурор в правительстве Росбери, сэр Фрэнк Локвуд (1846-1897). По словам Росбери, Локвуд был источником радости – веселье вырывалось из него и заражало окружающих, оно было неотразимым, неудержимым и искренним. Тем не менее, в его жизни были темные стороны. Его друг, Августин Биррелл (1850-1933), писал, что «у Локвуда были свои взлеты и падения. Он достаточно хорошо знал человеческую натуру, чтобы понимать, что она ранима и крайне нуждается в целительстве». Локвуд был одержим феноменом смерти. Актриса Медж Кендел (1848-1935) говорила, что «Фрэнк, до того как настало его время, пережил сотню смертей, а последние несколько месяцев был сильно подавлен и убежден (несмотря на все заверения врачей), что смерть окружает его». Он скончался от сердечной недостаточности, когда к болезни почек добавился грипп.

В отличие от пациента Брантона, употреблявших наркотики женщин продолжали считать слабыми и легко поддающимися внушению. Вейр Митчелл в 1887 году писал: «Существует много типов глупцов – от бездумного до глупца-злодея. Но в деле разрушения дома и семьи ни один тип не сравнится с глупой женщиной, нервной и немощной, которая жаждет сострадания и желает властвовать». Наркозависимость часто приписывали женской глупости, как видно из доклада, который был прочитан в 1895 году в Британском гинекологическом обществе доктором Генри Макнотоном Джонсом (1844-1918). Прежде чем осесть в Лондоне в 1883 году, Макнотон Джонс много лет был профессором акушерства в Ирландии. В 1904 году вышло девятое издание его работы «Женские болезни». Как и Клоустон, он рассматривал тягу к наркотикам, как результат недостаточного самоконтроля, и считал, что наркозависимость можно предсказать в ранние годы жизни. Макнотон Джонс полагал, что непокорная природа женского организма парализует проявления волевых актов в наркомании. Невротики не могут контролировать свое эмоциональное состояние, «особенно когда происходит неравная борьба между ослабленной, неопределенной волей и властными, строптивыми качествами – «низшей страстью» и «низшей болью». Как и большинство викторианских врачей, Джонс не доверял старым девам. «В одинокой женщине невротического типа мы, скорее всего, встретим такие эротические мысли, желания и действия, которые еще более подрывают нервную систему и ослабляют центральный контроль». Он описал стереотип замужней женщины, которая была проклятьем его профессии и одновременно – начинающей наркоманкой.

«Любой приступ боли для нее «ужасный». А если в мозгу у нее отложится значение слов «матка» и «яичник», то – больны эти органы или нет – они будут виновны в любых заболеваниях, которым подвержена ее грешная плоть… Она может страдать застойной дисменореей и болью в яичнике, ее матка может быть такой же дряблой, как и ее мозг, а яичники могут стать источником стольких недугов, сколько позволит ее богатое воображение. Ее сладострастие не ограничено вкусами и часто проявляется в сексуальных излишествах. Он воображает, что спит на много часов меньше, чем на самом деле, а потому постоянно ищет новое снотворное, в то время как уже использовала все возможные средства».

По словам Макнотона Джонса, к морфину постоянно прибегали как разочаровавшиеся в жизни старые девы, так и потворствующие своим желаниям жены. По словам доктора Л.-Р. Ренье, автора работы «Хроническая интоксикация морфином» (1890), он не раз наблюдал, что если морфин был легко доступен, женщины рекомендовали его одна другой и даже вводили наркотик своим подругам. «Таким образом, привычка становится заразительной, и даже вызывает нездоровое наслаждение актом прокалывания кожи не только себе, но и другим». Такие наблюдения вдохновили Роберта Хайченса (1864-1950) на создание романа о морфине «Феликс» (1902), в котором Леди Каролина Херст получает удовольствие, делая инъекции своей лучшей подруге и собаке. Среди героев романа есть парижская морфинистка, «живущая тем, что делает уколы морфина хорошеньким женщинам и приходящим к ней представителям полусвета». Предположительно, заведение этой морфинистки существовало на самом деле, о нем рассказал автору доктор Генри Гимбейл из Иври-сюр-Сен. Описание притона в романе превосходит по ужасам все вымышленные изображения курилен опиума.

Молодые женщины с достаточной силой воли могли чувствовать свою вину. Злоупотребление наркотиками стало все больше отождествляться с бунтующей молодежью. «Психический научный журнал» в 1889 году опубликовал пространные, самокритичные мемуары двадцатиоднолетней женщины из среднего класса, которая заканчивала лечение от опиатов. Над сознанием автора мемуаров, вероятно, хорошо поработали, так как они являли собой эталон отношения медиков к женщинам и пропитаны чувством стыда. В своем раскаянии автор представляет себя как представительницу класса эгоцентристов, которых Нордо разоблачал в «Вырождении».

«Моей привычке нет оправдания, если учесть, что меня растила такая хорошая мать, что семья служила мне постоянным примером доброжелательности. Все мои прихоти выполнялись. Как говорила мама, если мне что-то взбредет в голову, весь дом переворачивается с ног на голову. Когда я приходила домой из школы, то по семь часов в день занималась [музыкой], и мои домашние терпели, хотя это было для них сущим наказанием. Мне было легче, если бы они возражали, потому что к вечеру я так уставала, что не могла заснуть, а зная, что спокойный сон придет с несколькими каплями опийной настойки, мне трудно было от нее отказаться».

Далее автор пишет, что сознавала, что ее падение было связано со стремлением к учебе, никак не подобающем молодой девушке. Она должна была брать пример с матери и заниматься домашними делами. Она была убеждена: у нее не развилась невралгия, если бы она не волновалась об исходе экзаменов. «Мама все время писала, чтобы я их не сдавала, но я не сочла своим долгом послушаться ее – ведь в школу ходят для того, чтобы учиться. А если позволить победить себя головной боли, то это означает признаться в очень слабом уме». Страдания наркомании стали заслуженной карой за непослушание. «Никто не должен думать, что избежит наказания… рано или поздно расплата придет». Она согласилась на лечение, потому что родители твердо сказали, что это ее последний шанс.

«Они предупредили, что больше не намерены терпеть, и что будь на моем месте кто-то другой, они немедленно избавились бы от него. Но поскольку в моей избалованности они винят себя, то готовы предоставить еще одну возможность и попробовать воспитание по новой системе. Новая система оказалась очень строгой: занятия только два часа в день, никаких французских романов, чай – всего три раза в день, и никаких прогулок вечером. Что же касается других условий, то родители скоро смилостивились. Трудно ожидать от девушки, что она откажется от всего, к чему привыкла, если ее желаниям потакали почти двадцать два года».

Хотя, к удовольствию психиатров из «Психического научного журнала», родительские порядки были восстановлены, нужно отметить, что дух молодой наркоманки не был окончательно сломлен лечением. Несколько месяцев спустя она все еще страдала болью в спине, которая возникла при абстинентных судорогах. В связи с этим, она язвительно отмечает, что когда семейного врача – яркого представителя сельской медицины – попросили объяснить происхождение этой боли, он ответил, что причиной, возможно, является слишком тесный корсет.

Наркоманов, безусловно, лечили карательными методами, невзирая на их возраст и пол. В 1897 году Оллбатт протестовал против насилия своих коллег над пациентами, случайно или намеренно принявшими слишком большую дозу наркотика и находившимися без сознания.

«Существует традиция – которой я также посвятил немало утомительных часов – возвращать к жизни пациента, издеваясь над ним. Пациента связывают, энергично таскают по комнате, щиплют, жгут (прижигания Шарко), избивают мокрым полотенцем, кричат на него и бьют током, настолько сильным, что от него завелся бы омнибус. Хотя эти меры, несомненно, воодушевляют студентов-медиков, первый раз в жизни ощущающих, что приносят добро, все же… они бесполезны и жестоки, от них нужно отказаться, как и от других инструментов пыток, оставив их в качестве диковинок для «Краткой иллюстрированной истории медицины» будущего столетия».

Опиумные притоны в США, Европе и Австралии изображались как прибежище проституции, где китайцы совращают девушек из среднего класса, а белые проститутки находят своих клиентов. Это представляется невозможным. Одна австралийская проститутка-наркоманка в 1891 году давала показания в Королевской комиссии по делам китайских азартных игр и безнравственности. Она сказала, что опиум убивает все чувственные устремления. Ее спросили: «Если вы лежите на скамье, куря опиум рядом с китайцем, который тоже курит опиум, возможно ли, что он захочет совершить с вами половой акт?». «Наверняка не захочет, если он опиумный наркоман, - ответила она. – Эти люди не похожи на остальных, женщины их не интересуют». Мей Куонг Тарт (1850-0903), крупный китайский торговец и филантроп в Сиднее, совершил путешествие по китайским лагерям в Новом Южном Уэльсе, чтобы изучить опийную наркоманию. В статье «Призыв к отмене импорта опиума» он настаивал, что запрещение опиума в Австралии улучшит качественный состав эмигрантов и тем самым воспрепятствует расовому антагонизму. Если запретить опиум, китайские рабочие больше не будут эмигрировать, а иммигранты будут жить среди тех, кто ведет себя, как подобает гражданину. Подобный образ мыслей привел в США к Закону об ограничении иммиграции из Китая, действовавшему с 1896 по 1942 год. Закон запрещал иммиграцию наркоманов, ограничивая ее китайскими учеными, высококвалифицированными специалистами и состоятельными людьми.

Чуждые традиции и непонятный язык китайцев могли показаться большинству американцев, европейцев и австралийцев угрожающими их образу жизни. После публикации «Тайны Эдвина Друда» Чарльза Диккенса продолжало расти количество фантастических описаний опиумных притонов. Отчеты из реальной жизни были не такими зловещими. Туристка леди Теодора Гест (1840-1924), которая в 1894 году осматривала китайский квартал Сан-Франциско в сопровождении местного детектива, пришла к выводу, что атмосфера квартала была устрашающей и одновременно банальной.

«Потом нас привели в жуткое место – курильню опиума. Мы прошли по длинному, темному подземному коридору в зал, похожий на винный погреб, или, лучше сказать, погреб для выращивания грибов. Везде стояли нары, между ними был проход. Нары стояли ряда в три – одна над другой, а на них, скрючившись, лежали какие-то существа, курящие опиум. Каждый держал длинную трубку и маленькую лампу. Не обращая на нас совершенно никакого внимания, они разогревали и скатывали шарики опиума, которые клали в трубку и после двух-трех затяжек меняли… Зрелище было ужасающее, но не более оскорбительное, чем обыкновенный европейский пьяница».

Реакция леди Теодоры была типичной для британского правящего класса 90-х годов. Говоря словами Оллбатта, «Курение опиума в Европе или в любом другом месте вызывает осуждение не потому, что наносит прямой ущерб, будь он большой или малый, но потому, что происходит в унизительной обстановке. В восточных городах к нему прибегают отбросы общества».

В 1896 году были получены достоверные сведения о курильщиках опиума в Нью-Йорке. По оценке Стивена Крейна, в городе насчитывалось до 25 тысяч наркоманов, в основном, в китайском квартале и других злачных местах. В результате кампании за закрытие опийных притонов, после 1894 года курильщики опиума перебрались на частные квартиры. Попытки полиции навести порядок среди этих так называемых «оплотов преступного мира» оказались бесполезными, поскольку опийные наркоманы были очень осторожны. Сэр Артур Конан Дойл (1859-1930) в рассказе о Шерлоке Холмсе «Человек с рассеченной губой» (1889) описал курильщика опиума как «раба своей страсти, внушавшего сожаление и ужас всем своим друзьям. Я так и вижу перед собой его желтое, одутловатое лицо, его глаза с набрякшими веками и сузившимися зрачками, его тело, бессильно лежащее в кресле, - жалкие развалины человека». Хотя Крейн соглашался с тем, что опиумные наркоманы лживы и пытаются обмануть самих себя, он отрицал такую устрашающую и прямолинейную пропаганду. Такие люди легко могли скрыть свой порок. Они вставали с лежанки в притоне, поправляли галстук, приглаживали фалды фрака и выходили на улицу, как самые обыкновенные люди. Ни один эксперт не смог бы определить, есть ли у них зависимость от наркотика. Вейр Митчелл приметил неодолимое человеческое свойство – стремление произвести впечатление ради самоутверждения. «У человека… должна быть аудитория, или он должен верить, что она у него есть – даже если это только он сам». Таким поведением отличались нью-йоркские курильщики опиума. Наркоманы (Крейн называл их «привычные курильщики») презирали «эмоциональных курильщиков», которые время от времени любили пройтись по трущобам ради низкого и грязного удовольствия. «Это человек, которого привлекает ложное очарование порока и который воображает, что его тянет неукротимая жажда к трубке. Эмоциональных курильщиков гораздо больше, чем можно себе представить».

В США и Европе возникало больше споров вокруг возделывания и курения опиума в Китае, чем по поводу опиумных притонов. После 1870 года количество и качество производимого в стране наркотика значительно возросло, так как местный опий можно было курить семь-восемь раз, а не два-три раза, как импортный. К 80-м годам опиумный мак возделывался во всех провинциях Китая, кроме двух. Основной объем наркотика производили в провинции Сычуань, немного отставала провинция Юньнань (где под мак была отведена одна треть возделываемой земли). В 1890 году, чтобы сократить индийский экспорт, китайское императорское правительство аннулировало все указы, запрещавшие выращивание опиумного мака.

Тем временем, Общество за отмену торговли опиумом под председательством квакера и бизнесмена, сэра Джозефа Пиза (1828-1903), так и не прекращало борьбы против поставок индийского опиума. В 1891 году предложение Пиза было принято 160 голосами при 130 голосах против. Оно рассматривало пошлины на индийский опиум как «морально неоправданные» и предлагало выращивать опийный мак только для медицинских нужд, а также запретить транзит мальвийского наркотика через британские территории. Но только в 1893 году правительство Гладстона согласилось назначить Королевскую комиссию для расследования этих вопросов. Государственный секретарь по делам Индии, граф Кимберли (1826-1902), резко осудил «анти-опийных фанатиков». Он полагал, что в Китае невозможно запретить опиум, и что разумнее было бы наложить на него высокие пошлины, какие существовали на алкогольные напитки. Кимберли считал, что алкоголь и опиум – равнозначные продукты. Говорили, что он часто приглашал в Комиссию бывших членов индийского правительства, которые были заинтересованы в сохранении существующего положения вещей. Историк Мартин Брут, например, заявляет, что все члены комиссии, за исключением одного, поддерживали опиумную политику правительства. Это неправда. Председатель Комиссии, граф Брасси (1836-1918), по отзывам одного из коллег, «был истинным патриотом, хорошо понимавшим, как управлять кораблем при плохой погоде, и стал бы прекрасным Первым лордом Адмиралтейства в любом правительстве, для которого не была помехой его честность». У Брасси имелась собственная точка зрения на все вопросы, он выполнял свою задачу без предубеждений. Беспристрастный подход исповедовал и член комиссии, отвечающий за медицину, сэр Уильям Робертс (1830-1899). Это был очень принципиальный человек – прихожанин Методисткой церкви и президент фармакологической секции Британской медицинской ассоциации. Один из его коллег говорил, что Робертс всегда вспоминал свою работу в Индии, как самый интересный период жизни. В некрологе упоминалось, что он имел широкий взгляд на проблему опиума, «основанный на тонких наблюдениях за якобы болезнетворным воздействием» наркотика.

Другие члены Комиссии, скорее всего, были настроены предвзято. Владелец угольных копей и бывший член парламента от Либеральной партии, Артур Пиз (1837-1898) являлся членом совета Общества за отмену торговли опиумом и братом его президента. Независимого члена парламента от либералов Уильяма Кейна (1842-1903), занимавшего должность секретаря Англо-индийского общества трезвости, также назначил Кимберли, но Кейн по болезни не смог сопровождать Брасси в Индию. Еще одним членом парламента от Либеральной партии и сторонником отказа от наркотиков был Генри Уилсон (1833-1914) – давний противник пороков и милитаризма. С другой стороны, английские чиновники из правительства Индии, принимавшие участие в работе Комиссии, руководствовались словами сэра Джеймса Лайалла (1838-1916) – «заручиться мнением – особенно мнением местного населения – достаточно весомым, чтобы отложить дело в долгий ящик». Лайалл пытался (с различным успехом) привлечь и убедить местных свидетелей, чтобы те заявили, что отмена торговли опиумом приведет к новому восстанию в Индии. Генеральный директор Управления почт Индии, сэр Артур Фэншо (1848-1931), менее активно поддерживал статус-кво. Отставной высший чиновник Индии, сэр Лепел Гриффин (1840-1908) принял назначение Кимберли, хотя называл Королевскую комиссию по опиуму абсурдом. Гриффин не был согласен с изменениями в опиумной политике. Он говорил, что анти-опийная агитация сэра Джозефа Пиза и его друзей – самая безнравственная в современной истории, и утверждал, что Общество за отмену торговли опиумом облегчает уныние жизни среднего класса в Англии «во славу священной войны с пороком в Азии». Гриффин приступил к своим обязанностям в Комиссии, вооруженный решительным мнением: «Для того чтобы удовлетворить свою религиозную манию и желание вмешиваться в дела других, противники опиума готовы допустить банкротство Индийской империи и вызвать серьезное недовольство ее населения».

В сентябре 1893 года члены Комиссии начали заслушивать показания, в ноябре совершили поездку в Индию, а с декабря 1893 по февраль 1894 года устроили в Индии серию открытых заседаний. 723 свидетеля ответили на более чем 29 тысяч вопросов, стенографические отчеты показаний заняли две с половиной тысячи страниц, напечатанных мелким шрифтом. Доклад Комиссии был опубликован в апреле 1895 года. По словам журналиста У.Т. Стеда, «Если коротко передать содержание доклада, то в нем утверждается, что в лучшем из миров все делается к лучшему, и что производство опиума в Индии запретить невозможно, даже если бы это было желательно – но это нежелательно». Члены Комиссии пришли к заключению, что не следует запрещать выращивание опийного мака и производство наркотика в Британской Индии. Такие меры, если принять их в протекторатах, примыкавшим к британской территории, стали бы беспрецедентным актом вмешательства во внутренние дела и наверняка вызвали бы отпор. Показания англичан, работавших в Индии, местных свидетелей и сам доклад комиссии могли бы быть неправильно истолкованы большинством историков. Существовали некоторые обоснованные возражения по ходу заседаний Комиссии, например, ее небрежность при изучении влияния опиума на здоровье населения Малайзии. Исследования Карла Троки по воздействию опиума на китайское население английских колоний Малайзии показали, что Британская империя, будучи зависимой от опиума, «находится в патогенном состоянии». Троки утверждал, что закат империи начался тогда, когда британцы вышли из опиумного бизнеса.

Вероятно, все обстояло именно так. Однако жестоко было бы представлять дело таким образом, будто действия чиновников диктовались лишь сохранением пошлин на опиум, и называть это безнравственным. Потеря доходов от экспорта наркотика в Китай и другие страны считалась нежелательной, но в работе Комиссии она не являлась первостепенным или изолированным от других фактором. Принимались во внимание и обсуждались мощные культурные аспекты, которые могут не понравиться многим историкам столетие спустя, но которые нельзя было не учитывать. Немногие медики XIX века имели более верную точку зрения, чем сэр Клиффорд Оллбатт. В 90-х годах он считал, что все люди – цивилизованные и нецивилизованные – нуждались в веществах, которые успокаивали и восстанавливали бы нервную систему. Он писал, что опиум во многих восточных странах употребляют не для того, чтобы потакать своим прихотям или порокам, а используют в качестве разумной поддержки в повседневной жизни. Его мнение не было выражением расового превосходства к другим народам, поскольку он сравнивал их зависимость от наркотиков с привычкой одного из самых уважаемых своих пациентов.

«Некий джентльмен, который позже часто консультировался у меня, принимал один гран опиума в таблетках каждое утро и каждый вечер в течение пятнадцати лет долгой, трудной и выдающейся карьеры. Это был человек с железной силой воли, занимавшийся важными делами государственного масштаба. Обладая сильным характером, он не отказывался от своей зависимости, которую я не считал себя вправе критиковать, так как он пользовался опиумом не ради удовлетворения сознания или развлечения, а ради поднятия тонуса и усиления способностей в решении дел».

Не следует с презрением отвергать мнение английских специалистов, работавших в Индии и имевших такой же взгляд на проблему, как и Оллбатт. Как писал сэр Джон Стрейчи (1823-1907), член Совета по делам Индии и бывший вице-король: «Мы – те, кто провел в Индии целую жизнь, не все поголовно глупцы или мошенники». Большинство членов Комиссии и чиновников рассматривали хроническую и насильственную трезвость как несчастье и разделяли фаталистический взгляд азиатов на жизнь. Они с сомнением относились к догматической уверенности Общества за отмену торговли опиумом и проповедников трезвости, утверждавших, что потребление опьяняющих веществ можно подавить путем насильственного контроля над производителями и потребителями. Они настороженно воспринимали призывы задушить преступность, запретив употребление наркотиков. В 90-х годах XIX столетия они предвидели, что единственным результатом исключительно медицинского применения опиума и индийской конопли будет расширение контрабанды и преступных сообществ, предвидели, что невозможно контролировать нелегальные операции, которые приведут к самым негативным социальным и политическим последствиям. Период сухого закона в США будет сопровождаться коррупцией управленческого класса. Запрещение немедицинского использования опиума, по словам заместителя губернатора Пенджаба, сэра Денниса Фицпатрика (1837-1920) станет ужасным притеснением народа. «Мы вынуждены управлять через мелких, плохо оплачиваемых чиновников, а они пользуются любой возможностью, чтобы принести людям беспокойство и ограбить их. Я всегда с большой опаской буду относиться к появлению голодной армии мелкой чиновничьей сошки, которую нам придется создать, чтобы хоть как-то пресечь контрабанду вещества такого малого объема, как опиум». Свидетельства, которые заслушала Комиссия, никак не соответствовали точке зрения Общества за отмену торговли опиумом, и Артур Пиз, член комиссии и совета общества, настолько изменил свои взгляды, что вынужден был выйти из состава последнего. Доклад подавляющего большинства (который отказался подписать только Уилсон) нашел точный баланс между человеческой природой и интересами правящих классов 90-х годов. Однако он не был безукоризненным.

Большое впечатление на лорда Брасси произвело свидетельство доктора Генри Мартина Кларка (ок.1856-ок.1905). Доктор Кларк учился в Эдинбурге, а затем в 1892 году возглавил самую крупную медицинскую миссию в мире – в Амритсаре, в индийском штате Пенджаб. В 1893 году врачи миссии совершили 88 961 выездов, а доктор Кларк (который свободно изъяснялся на всех местных диалектах) был одним из самых информированных европейцев в том, что касалось здоровья индийцев. Он был трезвомыслящим реалистом, чьи показания заслуживают того, чтобы привести их в этой книге. Сам Кларк не имел опыта работы в Китае, но придерживался общепринятого мнения, что опиум наносит народу ущерб. Однако он подчеркнул, что почти весь опиум в Китае выкуривали (как и в британских колониях в Малайзии), а в Пенджабе его обычно принимали внутрь и реже – курили. Следовательно, нельзя было проводить параллель между Китаем и Индией, и абсолютно неверно было бы утверждать, что наркотик разрушает здоровье людей в Индии так же, как в Китае. Кларк на слушаниях комиссии показал, что опиум действительно является вредной привычкой, которая может поработить человека, но предупредил, что ни одно правительство не сможет предотвратить выращивание, производство, поставки и употребление наркотиков. Такой запрет принес бы противоположные результаты, потому что в этом случае дело пришлось бы иметь не только с легальными поставками, но и с широкой контрабандой. Запрет опиума увеличит его потребление, так как «невозможно навязать моральное качество нравственному или безнравственному человеку, для которого оно предназначено». Кларк считал, что многие рассказы о вреде опиума слишком преувеличены, они ни в коем случае не могут относиться к тем, кто потребляет наркотик умеренно. Он оценил количество наркоманов среди пациентов больницы примерно в 14 процентов. «Его используют все классы общества – индусы, сикхи, мусульмане, изгои, люди низших каст и вообще без каст». Наркотик также использовали женщины, иногда в огромных количествах. Некоторые наркоманы теряли в весе, но как правило, такие последствия были редкими. Опиум не приносил никакой пользы, и в то же время не наносил ни малейшего вреда. Употреблявшие опиум люди были крепкими, бодрыми и работоспособными, их зависимость, по всей видимости, не сказывалась ни на долголетии, ни на здоровье. У Кларка было много пациентов, употреблявших наркотик в течение тридцати, сорока или сорока пяти лет. «Я знаю стариков, которые и сейчас работают в поте лица, и у которых привыкание к опиуму выработалась в юношеском возрасте… и я должен сказать, что не могу заметить большой разницы». Индийские страховые агентства по совету медиков, не брали повышенных взносов с опийных наркоманов. Опиум свободно продавался, и его потребление не связывалось с преступлением. Кларк свидетельствовал, что не было ни опийных убийц-маньяков, ни людей, которые под воздействием наркотика нападали бы на других. Для него не было очевидным, что потребление опиума влечет за собой пренебрежение домом, детьми, работой и развал семьи. Кларк утверждал, что ни в одной стране не было крестьян трудолюбивее и бережливее, чем в Пенджабе, а между тем почти все они потребляли опиум. Очень часто к обнищанию крестьян приводили свадебные обычаи и тому подобное, но никогда – опиум. По словам Кларка, если человек принимает умеренные дозы наркотика, то это не значит, что у него вырабатывается привыкание.

Тем не менее, Кларк горячо возражал против того, чтобы давать опиум детям. Он полагал, что наркотик иногда используется при детоубийстве. Считалось, что опий помогал детям бороться с простудой, но на самом деле наркотик давали, чтобы утихомирить беспокойных детей. Им смазывали язык ребенка или соски матери при кормлении. В этом случае развитие детей затормаживалось. Кларк свидетельствовал, что «не знает ничего более жалкого, чем грудной ребенок, привыкший к опиуму – бедное, съежившееся дитя с морщинистым лицом и удивительно взрослым выражением, неестественно спокойное и усыхающее почти на глазах». Кларк выступал не за запрет наркотиков, а за правительственную программу снижения ущерба, наносимого опием, он предлагал во всех школах и колледжах ввести «моральную тренировку, чтобы мужчины были мужчинами и не становились рабами любой зависимости».

Королевская комиссия, как и современные исследования потребления индийской конопли, уважительно относилась к культурным различиям между европейцами и азиатами. Она была единодушна в том, что если в Европе признавали разницу в потреблении алкоголя – полная трезвость, умеренное и чрезмерное потребление – то нужно также признать использование опиума или анаши в Азии. В показаниях работавших в Индии англичан чувствовался такт. Сэр Уильям Мур (1828-1896) на заседании комиссии говорил, что у прибегающих к опиуму индийских рабочих нет ничего, чтобы отвлечься после рабочего дня – ни театров, ни музыкальных салонов, ни клубов, ни общественных организаций, ни пивных. Достопочтенная мисс Стернер, которая свободно читала и писала на хинди и управляла собственным поместьем в районе Азимгара, говорила, что крестьяне, выращивавшие опиумный мак, были самыми работящими и прилежными арендаторами. Она отрицательно относилась к алкоголю и гандже, была трезвенницей, но знала, что множество ее арендаторов принимают опиум в небольших количествах. Мисс Стернер утверждала, что на ее землях никто не злоупотребляет наркотиком. Она приняла участие в работе комиссии, чтобы защитить права своих крестьян. «Вчера на набережной ко мне подбежал человек и попросил, чтобы я сделала все для недопущения запрета опиума. Он умолял меня, потому что если прекратятся поставки опиума, он умрет». С другой стороны, свидетельства сторонников запрета опия не вызывали симпатий. Американский миссионер-методист, возглавлявший Теологический семинар Барейлли, исключил из своего прихода курильщиков опиума. «Мы хотим покончить с этой привычкой, а если у некоторых она неодолима, мы таких выгоняем». Он осуждал опиум как моральное зло, которое ведет к лживости, хотя проверка на пристрастие к наркотику, проводящаяся в его церкви, также вынуждала людей лгать.

Эти свидетельства относились к Индийской империи. Сэр Джордж Бердвуд сказал, что самые здоровые, доброжелательные и нравственные люди, которым можно было всецело доверить работу, всегда употребляли опиум – все без исключения. Бердвуд говорил об Индии, где он был профессором медицины в больнице Бомбея. Однако он добавил, что ничто не могло нанести больший ущерб, чем зависимость от морфия, широко распространившаяся в то время в Соединенных Штатах.

Отвлекшись от курилен опиума, комиссия остановила внимание на раджпутах и сикхах. Стрейчи часто думал, что лучший ответ противникам опиума – это привезти в Лондон один из сикхских полков, в котором все солдаты употребляли опий, и продемонстрировать его Гайд-Парке. Он считал, что не было более энергичного, мужественного и красивого народа не только в Индии, но и во всем мире. Сикхи были цветом индийской армии и бастионом империи, хотя почти все имели зависимость от опиума. Генри Уотерфилд (1840-1901), служивший в Индии с начала восстания 1857 года и достигший звания генерал-майора, свидетельствовал, что 80 процентов сикхских солдат употребляли наркотик время от времени, 15 процентов – постоянно и 1 процент – чрезмерно. Еще один очень опытный офицер, Уильям Бискоу (1841-1920), заявил, что 60 процентов его солдат в сикхском полку принимали опиум, если у них было желание, и бросали, если того требовали обстоятельства. С воинской точки зрения, периодическое употребление наркотика не считалось нарушением дисциплины. У сикхов оно не считалось недостатком. Полковой устав предусматривал даже обеспечение солдат опиумом, если его нельзя было купить на рынках. Когда полк шел из Кандагара в Келат, где наркотика не было вообще, доставать его приходилось офицерам.

В Британской Индии также повсеместно были распространены наркотики на основе каннабиса, и как опиум, они тоже приносили доход в казну. Ганджу курили рабочие, которые трудились в тяжелых условиях – на солнце или в джунглях, рикши, носильщики, каменщики, йоги, факиры, нищие, дервиши, раджпуты, выступавшие в роли уличных атлетов и брамины, почитающие богиню Кали. В 80-годах эта традиция вызвала дискуссию. В докладе об акцизных сборах в Бенгале за 1883-1884 финансовый год Тревор Грант (1837-1924) осудил быстрое увеличение числа курящих ганджу. «Это единственный подакцизный товар, о котором нельзя сказать ничего хорошего. Кажется, он не имеет абсолютно никаких достоинств, но причиняет вред с первого раза, стоит только его попробовать. Привыкание к гандже вырабатывается быстрее, чем к любому другому наркотику, и к тому же, с ней труднее бороться». Попытки контролировать посадки индийской конопли ни к чему не привели. Наркотики на ее основе особенно оскорбляли христианских проповедников. Некий миссионер из Калькутты писал, что разрешенные правительством спиртные напитки, опиум и анаша приводят к губительному вырождению населения. В ответ на давление церкви индийское правительство в 1893 году учредило комиссию по контролю над потреблением и производством индийской конопли. И опять были заслушаны свидетельства, которые представляли собой как точку зрения экспертов, так предубежденные мнения любителей чистоты нравов. Президентом комиссии был сэр Уильям Макуорт Янг (1840-1924), в то время отвечавший за финансы Пенджаба. Этот высокопоставленный чиновник был мудрым, миролюбивым и немногословным человеком, горячо поддерживавшим работу миссионеров в Индостане.

Комиссия Янга сообщила об общей неосведомленности европейских и индийских свидетелей о последствиях употребления конопли. Хотя на заседаниях комиссии часть высказывались догматические заявления, они часто были основаны на недостаточных или ненадежных доказательствах. Это неведение «способных, умных и добропорядочных» людей привело комиссию к выводу, что вред, наносимый этими наркотиками, был относительно небольшим. Если бы ущерб был серьезным, он привлек большее внимание. Комиссия одобрила применение таких наркотиков в чисто медицинских целях для облегчения страданий и лечения болезней. Но одновременно она заявила, что медицинское использование препаратов конопли вряд ли можно жестко отделить от употребления таких наркотиков обычными людьми. На основе доказательств комиссия пришла к выводу, что

«... существует большое количество умеренных потребителей всех этих наркотиков, побочный эффект которых ничтожно мал, даже если такое умеренное потребление не совсем безвредно… То, что не влияет на одного человека, может иметь серьезные последствия для другого. При этом в некоторых случаях умеренное употребление наркотика может привести к неожиданному чрезмерному увлечению. Так бывает со всеми опьяняющими и одурманивающими веществами. Однако следует отличать умеренность от злоупотребления. Общая оценка доказательств свидетельствует, что умеренность в потреблении наркотиков на основе конопли не является вредным для здоровья».

Комиссия привела свидетельство из Западного Пенджаба о том, что «все классы в Индии будут осуждать британский запрет наркотиков из конопли, которые они употребляли с незапамятных времен и которые уважают с религиозной точки зрения». Члены комиссии с недоверием отнеслись к показаниям, в которых говорилось, что из-за анаши и других препаратов конопли индийцы попадают в сумасшедшие дома, комиссия назвала такие показания ложными. Она пришла к заключению, что нецелесообразно запрещать выращивание индийской конопли, ее производство, продажу и использование наркотиков на ее основе. Вместо этого была предложена политика минимизации ущерба, направленная на пресечение чрезмерного употребления наркотиков и сдерживание умеренного их применения. Для этого понадобилось бы реформа налогов на наркотики, лицензирование выращивания конопли и централизованный контроль над ее плантациями. Необходимо было также ограничить количество поставщиков и объем разрешенного для хранения наркотика. Подводя итог, можно сказать, что комиссия Янга, как и комиссия Брасси, не поверила, что правительство в состоянии ликвидировать злоупотребление наркотиками с помощью строгих и решительных методов. Члены обеих комиссий понимали, что надеяться можно только на уменьшение потребления наркотиков путем введения тщательно продуманных, взвешенных мер местного масштаба, нацеленных на сдерживание или некоторое сокращение потребления. Они отвергли идею, что проблема наркотиков должна входить в компетенцию политиков, которые будут использовать ее в своих интересах.

Перед Янгом и его коллегами свидетельствовали эксперты высочайшего класса. Ботаник сэр Дэвид Прейн (1857-1944), куратор Калькуттского гербария, показал, что ему не удалось обнаружить ни единого случая неблагоприятного эффекта от употребления трех препаратов индийской конопли. Он сказал, что эти сведения противоречили его первоначальному мнению, полученному из многочисленных источников, которые утверждали обратное. Похожие доказательства привел подполковник Александр Кромби (1845-1906) – профессор Калькуттского медицинского колледжа и главный хирург городской больницы. Кромби сказал, что алкоголь вреднее во всех отношениях, несмотря на то, что с помощью анаши можно достичь полного забвения. Он привел пример собственного слуги, который хотя и злоупотреблял ганджой и бхангом, всегда выполнял свои обязанности. Кромби заявил, что если бы слуга употреблял алкоголь в тех же количествах, он был бы бесполезен. Подполковник сравнил ганджу с опием – оба наркотика курили в компании, и поэтому они побуждали к безделью, распутному образу жизни и общению в плохой компании со всеми вытекающими отсюда последствиями. Привычка курить опиум была сильнее, чем пристрастие к гандже, стоила намного дороже и вела к обнищанию. Человек, принимающий опиум был, как правило, обеспеченным представителем общества, который «принимает таблетку наркотика перед выходом из дома, идет по своим делам и возвращается без видимых последствий приема наркотика. Думаю, что этому соответствовало бы значительное потребление ганджи – умеренное потребление». Было подсчитано, что 80 процентов жителей Индостана постоянно использовали наркотики, из них 10 процентов злоупотребляли ими, а остальные принимали умеренно. В праздновании индуистских торжеств, обрядов и свадеб большую роль играл напиток из бханга и шербета, символизировавший успех и счастье. Его предлагали каждому члену семьи и каждому гостю.

Маленьким детям кончиками пальцев смачивали этим напитком виски. В таких празднествах некоторые – в большинстве своем мужчины – не ограничивали себя, но это не приносило им никакого вреда, не считая того, что над ними смеялись, а после праздника они крепко спали.

Многие свидетели проводили границу между индийцами, которые принимали наркотики, чтобы выдержать нагрузки на работе, и теми, кто принимал их ради удовольствия. В индустриальных странах Европы, начиная с 20-х годов XIX века, проявлялось беспокойство по поводу употребления наркотиков фабричными рабочими. В отличие от этого, в экономически неразвитых странах люди, работавшие на свежем воздухе, постоянно принимали наркотики, и это считалось нормальным. Британские чиновники в Индии понимали, что наркотики требуются рабочим, чтобы справится с тяжелой работой. Типичные показания на слушаниях комиссии дал Эдвард Визи Уэстмакотт (1839-1911), высшее должностное лицо в Бенгале. Он сказал: «Было бы безнравственно лишать стимулирующего средства людей, усердно работающих в любую погоду на мягкой почве. Но если ганджой увлекается местный житель из высшего сословия – особенно если это молодой человек – на него будут смотреть, как на продавшегося дьяволу». Классовые различия прослеживались также в применении наркотиков. Филипп Нолан (ум. 1902) был уполномоченным чиновников по Бенгалу, где употребление бханга по праздникам было уважаемым обычаем. Нолан писал, что «в подчиненном мне районе богатые индийцы презирали курение ганджи, потому что ее потребляли бедняки, которые не могли позволить себе никакого другого развлечения. Точно так же джентльмен, смакующий в клубе шампанское и ликеры, свысока смотрит на тех, кто пьет джин в пабе. Но здесь это чувство сильнее, поскольку в этой стране кастовых различий богатые испытывают отвращение к любой пище или стимулятору, который используют только те, кто находится ниже них на социальной лестнице. Опиум определенно вреднее, чем ганджа, и все же его применение не вызывает такого отвращения, потому что им пользуются богачи».

Полицейских сотрудников, перед тем, как они давали показания комиссии, консультировал сэр Эдвард Генри, в то время генеральный инспектор полиции в Бенгале, а затем комиссар полиции Лондона. Хотя случались мелкие кражи с целью раздобыть денег на наркотик, в общем и целом, «не было установлено причинно-следственной связи между потреблением препаратов конопли и профессиональной преступностью». Мэр города Богра согласился с этим мнением. Он описал представителей индийского преступного мира как городских жителей низкого происхождения без определенных социальных связей. Все они использовали те или иные одурманивающие средства, становились курильщиками ганджи и часто становились зависимыми от нее. Мэр показал, что люди этого класса были, в первую очередь, преступниками, а уж затем – курильщиками наркотика. Те, кто отверг «свои уважаемые семьи» и стали преступниками, часто курили ганджу, но эта привычка была обычно следствием, а не причиной их падения.

Заместитель губернатора Бенгала, сэр Чарльз Эллиотт (1835-1911) сказал в 1892 году, что разумно было бы предположить, что «злоупотребление ганджой может быть вызвано сумасшествием, а это сумасшествие может быть результатом чрезмерного курения ганджи». Некий миссионер, ратовавший за запрещение наркотиков, был возмущен этой «причудливой заумностью», которой пользовались во время кризисной ситуации те, «кто имел целью свести к минимуму зло, наносимое опасным наркотиком». Он не понял всей серьезности этого высказывания. Как писал подполковник Эдвард Бовилл (ум. 1908), главный врач сумасшедшего дома в Патне, «люди, чей ум начинает разрушаться… ищут… сна, облегчения боли или возбуждения, либо курят анашу для утоления душевной боли. В других странах для этого употребляют спиртные напитки». После тщательного исследования сумасшедших домов в Британской Индии, комиссия Янга пришла к заключению, что общепринятый способ отличить помешательство, вызванное употреблением анаши, от обыкновенной мании приводил к высшей степени неопределенности, а потому являлся ошибочным. Даже эдинбургский психиатр Томас Клоустон, делавший акцент на самоограничении, согласился с заключением комиссии в том, что наркотики на основе конопли вызывают умопомешательство реже, чем предполагалось, а возникающее в результате сумасшествие носит временный характер и длится меньше, чем другие виды безумия. Различия между состоянием после употребления каннабиса и тревожными галлюцинациями, страхами, беспокойством, бессонницей и непоследовательностью наркоманов-маньяков, кратко охарактеризовал Александр Кромби, руководивший в Индии сумасшедшим домом.

«Острая интоксикация ганджой отличается крайними проявлениями мании. Маньяк чрезвычайно возбужден. Его дух разъярен, глаза сверкают, тело напряжено и блестит от пота, в то время как слизистая оболочка глаз выглядит покрасневшей и воспаленной. Он кричит, горланит песни, быстро шагает взад и вперед по камере и трясет ее дверь. Если он на свободе, то проявляет ярость и агрессивность и может даже обезуметь… В большинстве случаев происходит полное выздоровление – особенно если приступ помешательства произошел у человека, не привыкшему к действию наркотика… Помешательство, вызванное долгим и неумеренным потреблением ганджи, также имеет свои особенности. Пациенты смеются, ведут себя неестественно, их переполняет ощущение благополучия. Они, как правило, находятся в хорошем настроении, на них можно положиться. В большинстве своем такие пациенты выздоравливают после изоляции и лишения наркотика. Индийские сумасшедшие дома характеризуются подавляющим числом именно таких случаев – счастливыми, забавными душевнобольными».

Миссионеры с отвращением относились к каннабису за пробуждаемое им сладострастие. Один из них свидетельствовал, что умеренное использование наркотика вызывает сексуальное возбуждение, которое может нанести большой вред. «Грех курения ганджи искушает множество молодых людей, юнцов и даже мальчиков, которые пользуются наркотиком только для того, чтобы чрезмерно предаваться сексуальным порокам. Несомненно, что в результате этого появляется большое количество импотентов». Этот миссионер проклял бы рассказ Оскара Уайльда о путешествии в Алжир в 1895 году вместе со своим любовником, лордом Альфредом Дугласом (1870-1945): «Мы с Бози пристрастились к гашишу. Это исключительное удовольствие – три затяжки, а затем покой и любовь». Для них любовь означала половой акт с красивыми мальчиками.

Комиссия Янга дала оценку возможности запретить наркотики на основе индийской конопли. Свидетельства, которые она получила относительно вероятной замены их альтернативными наркотиками, были достаточно убедительными. Генри Клиссолду Уильямсу (1848-1927), бывшему инспектору полиции и тюрем в Ассаме, не нравилось курение ганджи, но он полагал, что если запретить ее, то большинство курильщиков наверняка перейдет на что-то иное. Свидетель-индиец согласился, что курильщики ганджи заменят ее каким-либо другим местным растением, например, дурманом, который комиссия сочла более вредоносным. Запрещение препаратов конопли, по мнению И.В. Уэстмакотта, потребует целой армии детективов, вызовет огромное недовольство потребителей наркотика, а сам наркотик, выращенный и изготовленный подпольно, будет плохого качества.

Сторонники воздержания от наркотиков также давали в комиссии громкие показания, но были выслушаны без симпатии. Самыми непримиримыми противниками каннабиса были те, кто боролся со всеми без исключения интоксикантами. Генерал-майор Монтаг Миллетт (1837-1901), убежденный трезвенник, тридцать лет прослуживший в управлении полиции Пенджаба, был экстремистом. Примером для него служили недавние законотворческие эксперименты в США. Он считал, что в условиях полного запрещения люди будут счастливее и нравственнее. «Государству для этого не нужно бояться быть деспотичным… чтобы укрепить свою мощь, нужно искоренить все порочные привычки. Государство много потеряет, если встанет на сторону зла, оно ни в коем случае не пострадает, если будет растить добро». Сторонники запретов, такие как Миллетт, были прообразом американских борцов с наркотиками ХХ века – их картинный экстремизм, честолюбивые цели и ложную уверенность в собственной правоте увидели обе комиссии – и Брасси, и Янга. Меры, предлагаемые такими борцами с наркоманией, они расценили как нецелесообразные, неэффективные и ведущие к противоположному результату.

Доклады обеих комиссий предлагали разумные альтернативы запретам, они могли послужить достойным примером политикам ХХ столетия. Необходимо, однако, признать, что проведенные исследования относились к экономически неразвитому обществу, в то время как к 90-м годам XIX века в Западном мире развиваются новые важные тенденции. Начинает проявляться любопытство интеллектуалов в отношении психоактивных веществ. Примером может быть употребление пейота в экспериментальных целях – Луисом Левиным в Германии, Вейром Митчеллом в США и некоторыми литераторами в Англии, в том числе, Хейвлоком Эллисом. Пейот представляет собой небольшой, не имеющий колючек кактус, произрастающий в пустынях Мексики и США и содержащий галлюциногенный алкалоид – мескаль. Митчелл и Эллис описывали свои галлюцинации с волнением пуританина, пытающегося маскировать полученное удовольствие заботой о научных изысканиях.

Однако их опыты имели второстепенное значение по сравнению с другой важной тенденцией в истории наркотиков, которая проявилась в конце ХХ века, и впервые была замечена в западных городах Америки в 70-х годах. Эта тенденция заключалась в использовании наркотиков для вызова власти (включая родительскую) и внутреннего подрыва общества. Коротко говоря, это была игра в злодеев. В 1897 году Оллбатт писал, что в мире существует множество примеров такой непокорности, и отождествил ее с формированием новой группы людей, «которые издалека чувствуют одурманивающие вещества – как охотничья собака зверя – и, желая удовлетворить любопытство своих эмоций, тщательно и до конца исследуют воздействие всех их типов». Неважно, использовали ли эти «невротики» морфин, алкоголь, хлорал или кокаин – интоксикации с последующим возбуждением или расслаблением нужно было достичь любой ценой, причем каждое новое открытие сопровождалось рецидивом любопытства. Оллбатт, предсказавший опасность подкожных инъекций морфина, оказался таким же прозорливым в отношении нового типа наркоманов: чрезмерно любопытные, ищущие новых ощущений правонарушители с притупленной совестью и, возможно, определенной театральностью в своих порочных действиях. Оллбатт хотел сказать, что, имея в виду наркоманию, ХХ век будет принадлежать непокорным.

Глава 7. Зарождение запретов на наркотики

Те, кто стремится запретить порок, запрещают также добродетель, поскольку противоположности, хотя и уничтожаются, являются залогом взаимного существования друг друга. Сэр Томас Браун

Когда предостережения и осуждения постоянно ведут воображение к пропасти порока, люди сами бросаются в нее – просто из-за страха упасть. Уильям Хазлитт

В 1911 году учитель географии в шахтерском районе Девоншира заметил, что на уроке большинство детей дремлет или спит. Помахивая указкой, он потребовал у одного из них объяснения. Тот ответил, что один ученик принес в класс флакон опийной настойки и дал попробовать наркотик всем, кто захочет. Когда нарушитель дисциплины, дабы избежать порки, выскочил из класса, учитель крикнул ему вслед: «Тебя, в конце концов, повесят, Перси Топлис!» На самом деле беглец умер меньше чем через десять лет на обочине сельской дороги. После серии преступлений, начавшихся с безбилетного проезда на железной дороге, мошенничества и наконец убийства, Перси Топлис (1896-1920) попал в засаду и был застрелен полицией. Однако случай в начальной школе Южного Нормантона положил начало юношеской наркомании и преступности. Исследование, проведенное в городской больнице Филадельфии, выявило одного пациента, который впервые попробовал кокаин в шестнадцать лет, и пятерых, пристрастившихся к наркотику в семнадцать лет. Один пациент начал употреблять героин в пятнадцать и один – в семнадцать лет. В 1926 году пришло сообщение из Нового Орлеана (а вскоре также из Чикаго), что сигареты с марихуаной продавали школьникам и другим несовершеннолетним любителям острых ощущений. Такие сообщения публиковались все чаще. К 1926 году зависимость от кокаина среди беспризорников в Москве приняла угрожающие размеры и там открыли специальную клинику для детей-наркоманов. Когда Андре Жид в 1927 году посетил Цюрих, он обратил внимание на большое количество курильщиков опиума и кокаинистов. Швейцарский журналист объяснил ему, что они начинали употреблять наркотики в последнем классе гимназии, в возрасте шестнадцати-семнадцати лет. Он лично знал одного наркомана, которого преподаватель поймал со шприцем в руках во время выпускного экзамена. На допросе юноша сознался, что начал делать инъекции во время учебы. «Думаете, можно выдержать лекции N без того, чтобы не уколоться?», с улыбкой спросил он.

Потребление наркотиков стало ритуалом взросления. Многие прошли эту фазу, сумев не получить наркозависимость. В начале Первой мировой войны на званом обеде, где царила натянутая обстановка, светская красавица, леди Диана Маннерс (1892-1986) неожиданно заявила, что ей нужно забыться. В аптеку тут же послали такси, шофер вскоре вернулся с хлороформом, при виде которого леди Диана воскликнула: «Старый добрый хлороформ!» Позже она употребляла морфин, чтобы притупить горечь потерь и беспокойство о друзьях, воевавших на фронте. В 1915 году она описывала сыну премьер-министра, Реймонду Асквиту (1878-1916), как недавно с его женой, Катариной Аквит (1885-1916), они «возлежали в восторженной тишине, насмерть оглушенные морфием, который она ввела собственной рукой, и ночь для них была слишком коротка. О, как тяжко было колоть, стерилизовать в темноте и тишине, как трудно было заставить руку повиноваться желанию, когда пришло время прокалывать плоть. Это была чудесная ночь. Странно было чувствовать полную самодостаточность – как Бог перед тем, как Он сотворил мир или своего сына, и мирился с хаосом или был к нему безразличен». Через несколько месяцев ее жених, Дафф Купер, который позже стал членом британского кабинета министров, обнаружил ее «в очень плохом состоянии, явно испытывающую тягу к морфину. Вначале она отказывалась, но потом во всем созналась. Я сказал, что от морфина она выглядит ужасно. Ее страх потерять красоту – это, наверное, самая действенная профилактическая мера». Топлис, Купер и непослушные подростки в Чикаго, Цюрихе и Москве употребляли наркотики отчасти для того, чтобы справиться с социальным и эмоциональным стрессом взросления, а отчасти – чтобы бросить вызов обществу и власти. Побудительные мотивы неповиновения, вызванные запрещением наркотиков – то есть, пороки, появившиеся, когда добродетель доводится до крайности – представляют собой великую загадку истории наркотиков.

Несовершеннолетние правонарушители могли увлекаться все новыми и новыми наркотическими веществами. Английский химик К.Р. Алдер Райт в 1874 году, подогревая морфин с уксусным ангидридом, получил белый кристаллический порошок. В течение двадцати следующих лет это вещество, получившее название диацетилморфин, оставалось почти в полном забвении, хотя опыты показали, что в качестве обезболивающего оно в восемь раз эффективнее морфина. Затем Генрих Дрезер, главный фармаколог немецкой фармацевтической фирмы Байер (Bayer), испытал диацетилморфин на шестидесяти больничных пациентах. Как заявил в 1898 году Дрезер, если это вещество принимать внутрь, оно, расширяя бронхи, эффективно лечило кашель, катар, бронхит, эмфизему легких, туберкулез и астму. Байер начал продвигать диацетилморфин на рынок под торговой маркой «героин» (вероятно, производное от немецкого «heroisch», то есть, «мощный»). Пациентам очень нравилось новое лекарство. Они говорили, что порошок помогает сразу же после приема. Байер, запустивший в 1899 году в продажу новый аналгетик «аспирин», подчеркивал способность героина подавлять кашель и не пропагандировал его в качестве обезболивающего средства. Доклад Дрезера был напечатан в Германии осенью 1898 года. В ноябре краткое изложение доклада было опубликовано в «Журнале Американской медицинской ассоциации», а вскоре оно появилось в «Ланцете».

В отличие от эфира, хлорала или кокаина, героин не сразу был воспринят как опасное наркотическое вещество. Его применение в медицине не вызвало такой волны наркомании, как случилось с инъекциями морфина. Отчасти это связано с тем, что врачи после недавнего печального опыта стали с большей осторожностью использовать новые лекарственные препараты. Медики ограничили даже назначение опиатов. В 1912 году одна из ведущих лондонских больниц ежегодно расходовала на лечение 8 тысяч стационарных и 130 тысяч амбулаторных больных 6 килограммов опиума и 100 граммов морфина. Двадцатью годами ранее эти цифры составляли соответственно десять килограммов и 500 граммов. Существуют также свидетельства, что Фармацевтический закон (даже до внесения в него изменений в 1908 году) применялся более жестко. К началу века в Британии количество смертельных исходов от наркотиков (в основном, в результате случайной передозировки) составляло два человека на миллион населения. В XIX наибольшая цифра смертности от наркотиков составляла шесть человек. Однако героин явно не считали панацеей даже производители, его назначали при ограниченном количестве респираторных заболеваний, перечисленных Дрезером, а также при коклюше, ларингите и сенной лихорадке. Медики редко использовали героин для снятия боли или лечения не респираторных заболеваний. Более того, героин, как правило, принимали перорально в виде таблеток, пастилок или раствора в глицерине. Он почти не использовался в инъекциях. Небольшие дозы наркотика, которые назначали перорально пациентам с сильным кашлем, не могли так же быстро вызывать наркозависимость, как морфин в инъекциях.

Предположительно, продвижение героина на рынок шло таким образом, что могло оказаться опасным для пациентов. Дрезер рекламировал свой наркотик как не вызывающий зависимости. После того как журнал «Ланцет» в декабре 1898 года познакомил британских врачей с героином, он писал, что этот наркотик, по словам его создателей, не обладает вредными побочными эффектами морфина, и его можно назначать в сравнительно больших дозах. Спустя несколько месяцев берлинский врач Альберт Эйленберг предложил заменять им морфин при лечении наркомании. Но его предложение не вызвало опрометчивого энтузиазма, как было в случае с кокаином и хлоралом. «Ланцет» призвал к осторожным клиническим испытаниям, а уже в 1899 году филадельфийский врач Гораций Вуд (1841-1920) посоветовал осмотрительно использовать героин. В 1901 году парижанин Оскар Дженнингс (1851-1914), разработавший метод лечения морфинистов, высказался против героина, который «превозносят сейчас как не имеющее себе равных средство лечения зависимости от морфина. Влечение к нему намного сильнее, чем к морфину. В двух случаях, с которыми мне недавно пришлось столкнуться, пациенты быстро увеличивали дозы, а при попытке снизить их пациенты приходили в ярость. По своему вредному воздействию героин уступает лишь кокаину». Несмотря на подобные предостережения, случаев наркомании после медицинского применения героина избежать не удалось. Некий пациент из Кливленда, штат Огайо, во время лечения ларингита попросил врача не назначать опиаты, поскольку раньше он испытывал к ним зависимость. Врач ответил, что пропишет ему героин, который якобы не вызывает зависимости. В 1909 году одна француженка описала, как двумя годами ранее ей назначили героин при попытке избавиться от морфинизма. Зависимость от морфия появилась у нее после лечения от геморроя. В результате этого она перешла с одного наркотика на другой, то есть, у нее выработалось привыкание к героину вместо зависимости морфина, и врач даже не подумал, как избавить ее от этой новой привычки.

Такие несчастья не вызывают удивления, если иметь в виду разное качество образования студентов-медиков. В 1908 году сэр Дайс Дакуорт (1840-1928) из больницы святого Варфоломея прочитал в Лондонской школе клинической медицины лекцию «Зависимость от опиума и морфина», которую позднее перепечатал журнал «Ланцет». Лекция представляла собой благодушную мешанину недостоверной информации. Учитывая ущербность подобного образования, становится понятным заявление Оскара Дженнингса, сделанное в 1909 году, о том, что 75 процентов его пациентов составляли медики с наркозависимостью. Он сказал, что каждый четвертый врач был наркоманом и что 20 процентов смертельных случаев среди медиков были связаны с наркотиками. Артур Гамджи отозвался о методе лечения морфинизма, одобренном Дакуортом, как о насильственном и жестоком, при котором рецидив почти неизбежен. Это метод заключался в немедленном и полном отказе от наркотика. Гораздо больший успех приносило постепенное сокращение дозы, которое врач постоянно обсуждал вместе с пациентом. Гамджи подчеркнул важность правила, которое, как он полагал, было известно не всем, но которое следовало неукоснительно соблюдать всем врачам: «ни в коем случае не назначать морфин на срок более 21 дня, иначе наверняка появится влечение к морфину». В тех редких случаях, когда назначение наркотика должно превысить опасную границу в 21 день, необходимо прервать курс, даже ценой усиления боли, и заменить морфин вероналом или хлоралом. По правде говоря, гораздо более безопасным сроком лечения были бы десять или, в крайнем случае, четырнадцать дней.

Разумеется, злоупотребляли не только опиатами. В США потребление кокаина и каннабиса привело в первом десятилетии ХХ века к запретительным законодательным актам, которые стали примером для всего мира. Оба наркотика в Соединенных Штатах отождествляли с беднейшими слоями рабочих из национальных меньшинств. В конце 80-х годов XIX века чернокожие грузчики в порту Нового Орлеана стали принимать кокаин, чтобы справиться с тяжелейшей работой в жарком и влажном климате. Неясно, начали ли они употреблять наркотик по собственной инициативе или с поощрения бригадиров, которые стремились увеличить производительность труда. Чтобы ускорить действие кокаина, грузчики обычно нюхали его. Это было дешевле, чем покупать шприц с иглами, и кроме того, для вдыхания нужна была меньшая доза. Этот способ введения наркотика немедленно стал отличительной чертой рабочих, потому что врачи, адвокаты и остальные наркоманы из среднего класса, как правило, вводили его с помощью шприцев. Работы в порту были сезонными. В другое время года грузчики работали на хлопковых плантациях в южных штатах или жили в лагерях строителей, строя плотины, прокладывая железные дороги или сооружая другие объекты. Работодатели скоро оценили свойства кокаина, который повышал производительность и позволял контролировать рабочих – предположительно, в строительных лагерях на юге страны поставщиками наркотика были работодатели. В 1902 году в одном из медицинских журналов сообщалось, что крупный плантатор вместо обычных порций виски регулярно выдавал дозы кокаина. Говорилось также, что в том году на многих плантациях в районе Язу негры отказывались работать, пока не получали заверения, что их не оставят без наркотика. Плантаторы мирились с этим, так как кокаин сильно повышал производительность. К 1894 году этот наркотик стали поставлять на склады компаний, ведавших отдаленными шахтерскими лагерями в Колорадо. Как только рабочие привыкали к кокаину, они и думать не могли, чтобы покинуть свой источник снабжения.

Сексуальные фантазии одурманенных кокаином чернокожих сборщиков хлопка и строителей о том, как они насилуют белых женщин, скоро вызвали расовую панику. Автор издания «Медицинский отчет» предупреждал, например, что до сей поры безобидные и законопослушные негры превращались посредством кокаина в постоянную угрозу, их сексуальные стремления возрастали и извращались. В США этот наркотик совершенно неправильно ассоциировался с неграми, хотя его широко употребляли в преступном мире белых – им пользовались проститутки и их клиенты, сутенеры, профессиональные игроки и другие правонарушители. В 1910 году некий борец с наркотиками в США писал, что одним из худших свойств наркозависимости является популярность кокаина в более высоких кругах общества, чем преступное, а также широкое распространение наркотика почти во всех негритянских общинах страны. В результате этого в штате Нью-Йорк, например, в период 1907-1913 годов были приняты четыре закона, запрещавшие продажу кокаина. Подобные меры не приносили успеха в борьбе нелегальным потреблением наркотика. Как показал историк Джозеф Спиллейн, к 1900 году, задолго до принятия мер государственного контроля и запрещения наркотиков, против аптекарей, торговавших кокаином, принимались жесткие общественные санкции.

«Множество частных аптекарей приняли важное решение об ограничении продаж кокаина. Это решение не всегда было основано на известных вредных свойствах наркотика. Аптекари оставляли за собой право, часто несправедливое, отказывать в продаже под предлогом недостаточно высокого социального статуса или расы клиента. Общим последствием таких индивидуальных решений стало неравноправие доступа к источникам кокаина. Это, в свою очередь, стало важным фактором в создании теневого рынка».

В общественном сознании связь кокаина с чернокожими американцами была неискоренима. Пропагандист трезвого образа жизни Калеб Сэлибии (1878-1940) предупреждал в 1916 году, что в Лондоне наблюдается значительный рост опасной и пагубной зависимости, до этого времени отождествлявшейся, главным образом, с американскими неграми. Эта связь была подтверждена и предана гласности специалистами по медицине. В 1919 году директор бюро по контролю над наркотиками министерства здравоохранения Пенсильвании, Томас Блэр (1867-1953) заявил, что у американских негров имеется склонность к наркомании. «Негритянские трудовые лагеря на Юге просто плодят наркоманов… Негры работают около четырех дней в неделю, а остальное время «празднуют», обычно разъезжая по другим лагерям, где проводятся карнавалы. На этих карнавалах потребляется значительное количество кокаина и других наркотиков, если они доступны. Поставка наркотиков обычно осуществляется нерегулярно, и поэтому потребление наркотиков выше, чем у обычных наркоманов… Участники таких карнавалов становятся хроническими наркоманами, когда уезжают из лагерей и поселяются в трущобах северных городов». Вербовка беднейших рабочих в армию или на флот заставила одного из морских хирургов опубликовать в 1910-1912 годах серию статей о необходимости убрать из вооруженных сил США кокаиновых наркоманов.

В течение 1871-1872 годов легковозбудимый подросток Артур Рембо (1854-1891), отличавшийся вызывающим поведением и мечтавший стать городским террористом, начал принимать в Париже гашиш и отметил это событие стихотворением в прозе «Утро опьянения». Десять лет спустя группа молодых англичан, студентов университета, начала употреблять в пищу каннабис с целью изменить визуальное и слуховое восприятие. Такое потребление наркотиков не было запрещено, поэтому на него почти не обратили внимания. Однако реакция общественности была совсем другой, когда мексиканцы ввели практику выращивания и курения конопли в штатах Техас и Нью-Мексико, а индейцы Карибских островов познакомили с ней жителей побережья Мексиканского залива. У мексиканцев этот наркотик ассоциировался с беднейшими слоями рабочих. Средний класс Мексики презирал таких курильщиков точно так же, как в Латинской Америке презирали людей, жевавших листья коки. К концу XIX века массы мексиканских бедняков начали перебираться в США. Коноплю выращивали в окрестностях Мехико, ее поставки шли в город Ларидо, связанный железнодорожным сообщением с Мехико, Эль-Пасо, Сан-Антонио и другими пограничными городами. Не прошло и десяти лет, как импортеры стали поставлять марихуану аптекарям (каннабис значилась в фармацевтических справочниках США с 1850 по 1942 год). Кроме этого, существовала процветающая служба заказов марихуаны по почте. Один аптекарь из Флорсвилля, штат Техас, снабжал наркотиком клиентов в Техасе, Аризоне, Нью-Мексико, Канзасе и Колорадо. Фармацевтические фирмы заказывали марихуану для изготовления сборов трав и настоек, хотя их прописывали немногие практикующие врачи. Курение наркотика было традиционным способом взбодриться для мексиканцев, занятых на тяжелой работе, однако это часто делало курильщиков шумными, буйными и несдержанными. Случались драки и столкновения с полицией. Зависимость от индийской конопли, как и курение опиума поколением ранее, распространялась среди белых проституток, сутенеров, уголовных элементов и чернокожих. Некоторые истории о насилиях, вызванных наркотическим опьянением, ничем не доказаны и напоминают самые драматичные донесения полиции, которые Комиссия по наркотикам на основе индийской конопли в 1890-х годах отвергла после расследования фактов.

Реакцию на употребление кокаина и каннабиса невозможно отделить от отношения американцев к курению опиума на Дальнем Востоке. Эти два фактора вместе взятых вызвали в ХХ веке большие изменения в политике по отношению к наркотикам – запрещение их в США, в конце концов, привело к всемирной войне с наркотиками. Критически важным моментом в этом процессе имела аннексия Филиппинских островов Соединенными Штатами в 1898 году. Многие американцы испытывали к побежденным расовое пренебрежение. Некий армейский офицер заявил в 1902 году: «Что за вороватый, вероломный, никчемный народ эти филиппинцы. С ними нельзя обращаться, как с цивилизованными людьми». Из 70 тысяч китайцев, живших на островах, большинство курили опиум. Правившие Филиппинами испанские колонизаторы ввели прибыльную монополию на наркотик: контракты на торговлю опиумом (поступавшего из Турции, Персии, Индокитая и Китая) продавались на аукционах, однако торговцам было запрещено сбывать наркотик коренным филиппинцам. Торговали опиумом главным образом китайцы, а содержателями курилен были только выходцы из Китая. Богатые китайцы брезговали курить опий рядом с рабочим людом, и испанские власти разрешили им открыть роскошные элитные курильни, для чего в Маниле были сняты несколько частных домов. Такая система приносила ежегодно более 600 тысяч долларов США и спасала от наркомании коренное население островов. Новые хозяева Филиппин быстро отказались от этого порядка. Монополию на опий отменили, как «несоответствующую теории и практике американского правления», опиумные лавки и курильни запретили. С одной стороны, эта политика была искренней попыткой уничтожить реальное зло, но она стала проводиться в жизнь в период обострения антагонизма к китайской общине и ее собственности в США. Хотя иммигранты из Китая считались трудолюбивыми и мирными людьми, у американцев возникло стремление ограничить их как в количественном отношении, так и в культурном. Американский дипломат, член президентской комиссии по Филиппинам, Чарльз Денби (1830-1904) заявил в 1899 году:

«Где бы ни появлялись китайцы, они вытесняют все другие народы. Поезжайте в Сингапур, и увидите там двадцать или тридцать тысяч китайцев. Поезжайте в Коломбо, и обнаружите там то же самое. Они все продают дешевле и работают за меньшую плату, а когда соберут некоторую сумму денег, то возвращаются в Китай».

Отмена американцами традиционной испанской политики в отношении курения опия на Филиппинах привела к быстрому и значительному увеличению потребления наркотика, прежде всего, самими филиппинцами. Отчасти этот рост был вызван эпидемией холеры в 1902 году, когда опиаты применялись в медицинских целях. Администрация Уильяма Тафта (1857-1930), губернатора Филиппин, а затем двадцать седьмого президента США, скоро убедилась, что контрактную систему испанцев необходимо восстановить. Колониальные администрации во всем мире считали, что подобная система обеспечивала самый надежный способ контроля и сдерживания курения опиума. Губернатор Гонконга, сэр Мэттью Натан (1862-1939) в 1907 году объяснил это американскому миссионеру.

«Существующая система, при которой привилегия очищать опиум для употребления сдается в аренду одному лицу или группе лиц, является самым надежным способом строжайшего ограничения курения опиума. Причина этого в том, что арендатор-монополист может назначить за приготовленный опиум очень высокую цену, а будучи китайцем, которому помогает большое число заинтересованных соотечественников, он способен не допустить незаконное приготовление наркотика в нашей колонии. Он не допустит также контрабанды сырца или готового опия, поскольку в этом случае наркотик будет продаваться по цене, значительно ниже той, которую назначил монополист».

Однако предложению Тафта восстановить контрактную систему на опиум энергично воспротивились американские миссионеры, такие как Гомер Клайд Станц (1858-1924), епископ методисткой церкви в Маниле, и Чарльз Генри Брент (1868-1929), епископ епископальной церкви Филиппин. Брент был одной из самых влиятельных фигур ХХ века в политике по отношению к наркотикам. В 1912 году один американский чиновник назвал его «одним из самых благородных и праведных людей на свете». Теодор Рузвельт (1858-1919) восхищался «сочетанием его спокойной и возвышенной духовности, либерального милосердия и искреннего желания принести в мир добро». Канадец по происхождению, Брент уехал на Филиппины в 1901 году, по его словам, против своей воли и только потому, что этого требовала церковь. Брента возмущали пустое времяпрепровождение, роскошь и эгоизм. Соответственно, он считал запрещение наркотиков основной цивилизаторской миссией «pax Americana». Меморандум 1904 года излагает принципы его веры, которая оказалась ключевым фактором в формировании американской политики подавления международных поставок и потребления наркотиков. Брент надеялся, что Филиппины придут к тому, чтобы защитить американские ценности в отсталом, далеком от цивилизации районе планеты. Но ему было больно за «никчемных, вырождавшихся, преступных и безнравственных» американцев на Филиппинских островах. Оккупация Филиппин Соединенными Штатами привлекла искателей приключений, безответственных простаков и хищников в человеческом облике, которые ранее осваивали американский Дикий Запад. «Поиск нездоровых удовольствий… сгубил в Маниле многих людей», жаловался Брент. «Многие жизни и надежды разрушены… дотоле не испытанными и жестокими искушениями Востока». В этом следовало винить слабохарактерность жителей Востока. «Недостаток характера филиппинцев – недостаток, свойственный всем жителям Востока – заключается в чувственности, которая в данном случае находит выражение в лени, внебрачных связях и азартных играх». В отношении курения опиума Брент писал: «Если правительство не примет решительных мер, то филиппинцы рано или поздно погрязнут в самом ужасном грехе Востока». Деятельная, любящая и непоколебимая натура Брента проявилась в отношении к своему брату Уиллоуби, который до самой смерти в 1916 году был сельским доктором на суровом побережье Новой Шотландии. Брат был алкоголиком, как признался Брент в 1910 году, прежде чем увезти его на лечение.

«Грех, имеющий физическую основу, должен излечиваться физическим путем… люди часто остаются твердыми и непреклонными, когда отказываются от злоупотребления алкоголем и находят свое место среди ярых противников всех интоксикантов. Если многосоставное и бескорыстное христианское сообщество могло бы принять людей, стремящихся вернуть себе человеческие качества, большинство из них никогда бы не пали снова. Общество слишком эгоистично, слишком безрассудно, чтобы пожертвовать приятным времяпрепровождением ради слабых… После лечения его тела, я собираюсь держать брата в радостной, обнадеживающей атмосфере».

В 1902 году Брент руководил шумными протестами, в результате которых Тафт (не без помощи вашингтонской администрации) снял свое предложение по восстановлению испанской системы поставок опиума на Филиппины. В 1903 году Тафт назначил Филиппинскую комиссию по опиуму с тем, чтобы она ознакомилась с проблемой наркотика. Движущей силой этой комиссии стал Брент. Остальными двумя ее членами были филиппинский врач и уполномоченный правительства США по здравоохранению. В течение пяти месяцев они посетили Шанхай, Сингапур, Бирму, Яву, Формозу и надолго останавливались в Японии. Брент стремился опровергнуть официальное мнение Великобритании по восточной опиумной политике, представленное в докладе комиссии Брасси. После доклада комиссии Брента в 1904 году было объявлено о запрещении импорта и продажи опиума (кроме количества, необходимого для медицинских целей). Запрещение начинало действовать с 1908 года. Однако Брент был разочарован результатами этих мер. Публично он заявлял в 1913 году, что американцы вытащили филиппинцев из постелей и теперь учат их одеваться. В частных беседах, касающихся проблемы опиума, он признавался, что его надежды не оправдались. В 1912 году он согласился с тем, что Филиппины страдают от постоянной контрабанды наркотика из Борнео и через Борнео. Полицией нравов Филиппин командовал Рей Конли, бывший офицер армии США, которому с увлечением преследовал профессиональных игроков и торговцев опием. По словам современника, Конли привлекала возможность противопоставить восточному хитроумию собственную западную сообразительность. Самой большой удачей было для него схватить какого-нибудь местного политика на месте преступления. А когда Конли предстоял особенно трудный или интересный рейд, он давал знать об этом американским газетчикам. Несмотря на широкое освещение в печати этой наступательной деятельности полиции, в реальности все обстояло по-другому. Как сказал в 1927 году один высший американский чиновник, «Запрещение курения опиума на Филиппинах, на самом деле, ничего не запрещает». США стремились не разглашать филиппинскую статистику по опиуму, которую в 20-х годах постоянно требовала Лига Наций. Америка демонстрировала нежелание смотреть в лицо фактам, говорящим о неэффективности запрещения наркотиков на Филиппинах. Правда заключалась в том, что через двадцать лет после запрета опиума, контрабандный наркотик поступал на острова в таких количествах, что его можно было свободно купить по очень низкой цене.

Принятые на Филиппинах меры не были единственными в своем роде. В США, Австралии и Новой Зеландии были одобрены законодательные акты, направленные против курения опиума, одновременно они способствовали сдерживанию эмиграции из Китая. В 1905 году, вскоре после доклада Филиппинской комиссии по проблеме опиума, в Трансваале был принят указ, который запрещал ввоз и хранение опиума всем, кроме практикующих врачей и аптекарей. Нарушителей ждал штраф в 500 фунтов стерлингов или тюремное заключение сроком до шести месяцев. Эта мера была направлена против китайцев, работавших по контракту в шахтерском районе Витвотерсранд. Сэр Лайонел Филлипс (1855-1936), ведущий южноафриканский золотодобытчик, в 1905 году сказал, что большинство китайцев курили опиум, но они теряли самоконтроль лишь в самых исключительных случаях. Однако в этот период резко возросло число китайских шахтеров, работавших по контракту и бежавших от работодателей. Это происходило, в основном, из-за игорных долгов, которые рабочие не могли выплатить. Согласно местным законам, такие рабочие из Китая объявлялись вне закона, а потому они пополняли преступный мир, занимаясь контрабандой опиума или воровством. Среди белого населения возрастал страх перед мародерствующими китайцами. Власти Трансвааля рассматривали курение опиума скорее как признак недисциплинированности, а не преступление. Дисциплина на кораблях, перевозящих наемных рабочих, подтверждала господствовавшую в то время точку зрения, что курильщики опия были необразованными и безответственными людьми, которых необходимо учить порядку, как непослушных школьников. Типичными правонарушениями были азартные игры, драки, воровство, курение опиума или хранение предметов для его курения, а также нарушение санитарных норм. Провинившихся наказывали лишением пищи, голодным рационом, их связывали или запирали в карцере, либо били бамбуковыми палками. Меры, направленные против опиума в Южной Африке, не имели последствий в истории наркотиков, однако деятельность Бранта на Филиппинах послужила примером для сторонников запрещения опиума во всем мире.

В Британии резкому изменению политики парламента, где с недавнего времени большинство составляли либералы, способствовал депутат от Либеральной партии, Теодор Тейлор (1850-1952). Палата общин приняла постановление, в котором говорилось, что торговля опиумом в Индокитае морально неоправданна, и потребовала от нового правительства Кэмпбелла-Баннермана предпринять шаги к ее немедленной отмене. На Тейлора большое впечатление произвело решение о строгом запрете наркотика на Филиппинах с 1908 года. Как и Брент, он превозносил моральный пример японцев. Тейлор говорил, что если и существовал народ, который мог потрясти мир своей моралью, здоровьем, силой и энергией, то это были японцы. Прежде чем сделать вывод, что японцы учли уроки китайского проклятья, он цитировал доклад Филиппинской комиссии по проблеме опиума («японцы все, как один, боятся опиума, как мы боимся кобр или гремучих змей»). В действительности, как будет показано ниже, японцы рассматривали опиумные проблемы Китая как возможность для продвижения на рынок своих наркотиков, хотя приговаривали собственных курильщиков опия к трем годам заключения, а торговцев – к семи.

Отвечая на речь Тейлора, Джон Морли (1838-1923), государственный секретарь по делам Индии, охарактеризовал свой подход к этому вопросу «филантропическим» и выражающим официальное мнение. Прежнее правительство либералов в середине 90-х годов при обсуждении доклада комиссии Брасси так или иначе не приняло во внимание общественное мнение Британии. Морли восхищался решением вопроса на Филиппинах, поскольку в качестве определяющего фактора там выступали не медицинские свидетельства, а более широкий взгляд на проблему. «Соединенные Штаты признали, что употребление опиума является злом, которое не могут компенсировать никакие финансовые выгоды, поэтому они не позволили своим гражданам поддержать его даже пассивно». Через несколько лет сэр Фрэнк Светтенхем (1850-1946), всю жизнь проработавший в колониальной администрации Малайзии, выразил удивление, что доклад комиссии Брасси, составленный после всестороннего и тщательного исследования проблемы, был полностью забыт. Победила активное и настойчивое мнение сторонников анти-опийной кампании в том, что эта комиссия состояла из фанатически настроенных, предубежденных и коррумпированных членов. Брент охарактеризовал доклад Брасси как попытку скрыть истину, а английские поборники запрета опиума заявили, что ее доказательства несостоятельны, поскольку она была сформирована чужим правительством, существовавшим за счет доходов от торговли наркотиками. Оставался лишь один короткий шаг до того, чтобы американские антиимпериалисты начали изображать Британскую империю в Индии как «скандал мирового масштаба» и «главного мирового поставщика наркотиков». Правда же заключается в том, что доклады комиссий и Брасси, и Янга давали более реалистичную оценку опиума и каннабиса, чем сторонники запретов, но начиная с 1906 года политики стали отвергать соображения специалистов в пользу общественного мнения. Менее чем за десятилетие разрушительные эффекты популизма стали очевидны. Как писал в 1922 году Алистер Кроули, умный и проницательный обозреватель европейской и американской политики в отношении наркотиков, «Никто в Англии – или Америке, если уж о ней зашла речь – не имеет ни малейшего понятия о невежестве общественного мнения. Обязательное образование сделало любого олуха равным величайшим мыслителям – по его собственному понятию. По-настоящему образованные классы потеряли свое влияние. Народ считает себя вправе давать авторитетную оценку вопросам, которые специалисты полагают крайне спорными».

Брент сомневался, что Китай запретит курение опиума без иностранного вмешательства. Однако в сентябре 1906 года центральное китайское правительство выпустило указ, предусматривающий постепенный запрет наркотика в течение десяти лет. На следующий год Британия согласилась с тем, что в результате десятилетнего ежегодного сокращения импорта поставки индокитайского опиума снизятся с 61 тысячи ящиков в 1908 году до нуля. В 1907 году вице-король Индии заявил, что не является приверженцем опиума. «Я признаю, что вся тяжесть последствий, когда опиума объявят вне закона, ляжет на тех, кто употребляет его умеренно… но весь цивилизованный мир несомненно испытывает отвращение к растлевающему воздействию его чрезмерного потребления». Морли объяснял политику правительства епископу Кентерберийскому следующим образом: «Мы должны действовать в согласии с лучшими настроениями в США, Японии, а также Китае, где анти-опиумное движение преподнесло сюрприз людям, которые представляют его неискренней уловкой китайских чиновников». Китайская национальная ассамблея собралась впервые в 1910 году и поставила первоочередной задачей более строгое соблюдение анти-опийных законов. Революция 1911 года привела к власти республиканское правительство. В 1913 Тейлор писал, что движение, направленное против опиума, стало национальным крестовым походом, в котором будет участвовать каждый реформист и каждый патриот. Английский делегат в Лиге Наций, говоря об этой фазе китайской опиумной политики, отметил, что людям, выращивающим опийный мак, грозит не только уничтожение посевов, но и смертная казнь. Отчеты о репрессивных мерах часто оказывались ложными. В провинции Сычуань маковые плантации дали невиданный урожай всего через несколько месяцев после доклада об их уничтожении. Такие случаи, по словам газеты «Северокитайские новости» демонстрировали фактическую неспособность столицы контролировать провинции и неспособность губернаторов контролировать крестьян.

Деятельность Брента способствовала попыткам США ввести глобальную политику запрещения наркотиков. По инициативе президента Теодора Рузвельта в 1909 году в Шанхае была создана международная комиссия по проблеме опиума. Делегацию Соединенных Штатов возглавлял Брент, он же председательствовал на состоявшейся в 1911-1912 годах конференции в Гааге, которая стала преемницей Шанхайской конференции. Оба события были неразрывно связаны с внутренней политикой США по отношению к наркотикам. Американские делегаты выступали в Шанхае с позиций идеальной нравственности. Конгресс поспешно принял Закон о запрете опиума 1909 года, запрещавший импорт и использование опия в США в немедицинских целях (по образцу законов Брента на Филиппинах). Делегаты из Австрии, Британии, Китая, Франции, Германии, Италии, Японии, Голландии, Персии, Португалии, России, Сиама и США собрались на заседание Шанхайской комиссии, чтобы обсудить потребление опия на Дальнем Востоке и поддержать шаги Китая по запрещению курения опиума. Во время проповеди в шанхайском кафедральном соборе Брент говорил, что желание цивилизованных стран заключается в помощи восточным культурам». «Цивилизация обязана самим своим существованием личности… а личность… обязана христианству». Он осудил материализм, чувственность и ослабшую родительскую ответственность за своих детей. «Процветание без личности – смертельное проклятье. Сегодня дети преуспевающих родителей нередко морально убоги, поскольку потворствующие им родители полагаются на материальные гарантии, лишающие детей ясности ума. Вместо этого, им следовало бы бесстрашно подвергнуть детей благотворным тяготам жизни и моральному развитию, которые воспитывают стойкость и силу».

Делегаты Шанхайской конференции обратились к правительствам всего мира с призывом постепенно ликвидировать курение опиума на своих и подчиненных территориях, запретить или поставить под жесткий контроль производство, поставки и немедицинское применение опиума и его производных. Это явилось первым дипломатическим признанием необходимости международного сотрудничества в ограничении поставок наркотиков, преимущественно с помощью контроля над их источниками. Понимание, что проблемы не только опия, но и других наркотиков требуют тщательного исследования, выразилось в словах члена английского парламента, хирурга, сэра Уильяма Коллинза (1859-1946). В Шанхае он сказал, что эти проблемы перешагнули за границы Дальнего Востока и стали вопросом мирового значения. Брент оценил заседания конференции в Шанхае как имевшие средний успех. Он был согласен с тем, что контроль над производством и распространением морфина опоздал, поскольку из-за злоупотреблений этим наркотиком в мире уже воцарился хаос. Вместе с тем Брент предсказал, что недавнее открытие героина обещало переход от наиболее коварного к безусловно более безопасному производному опиума.

После Шанхайской конференции следующим шагом в международной борьбе с наркотиками стала Гаагская конференция 1911-1912 годов под председательством Брента. Приглашения на нее готовил президент США, который ни словом не упомянул про злоупотребления синтетическими препаратами. Однако по просьбе нескольких западных держав повестку дня изменили и включили в нее обсуждение поставок морфина и кокаина, а также курение опиума. Такие изменения играли на руку британскому правительству – министры-либералы стремились продемонстрировать обществу свои моральные ценности, а правительственные чиновники были озабочены все возрастающим объемом контрабанды морфина и кокаина на Дальний Восток. Кроме того, Британии необходимо было избежать дискуссий по поводу индийского опиума. Международная анти-опиумная конвенция была подписана 23 января 1912 года в Гааге двенадцатью странами. В ней указывалось, что использование опиатов и кокаина должно быть ограничено медицинским применением. Подписавшие ее страны, брали на себя обязанность «постепенно искоренить злоупотребление опиумом, морфином, кокаином, а также препаратами, приготовленными из этих веществ или их производными, которые являются причиной или могут являться причиной подобных злоупотреблений». Сербия и Турция дали понять, что не намерены присоединяться к соглашению, а Германия отказалась подписать документ, который ограничивал бы производство кокаина немецкими фирмами и, таким образом, давал возможность завоевать рынок производителям других стран. Лондонская торговая палата также не желала выполнять свои обещания, в то время как Германия будет свободна от обязательств. В результате была достигнута договоренность, что Гаагская конвенция не вступит в силу, пока ее не ратифицируют тридцать пять государств. Страны-участницы конвенции брали обязательство постепенно запретить курение опиума на своей территории, понемногу сократить импорт наркотика в Китай, чтобы полностью прекратить его к 1917 году, а также запретить международный импорт и экспорт опиума (если не сразу, то как можно скорее). В кратком изложении конвенции сэра Уильяма Коллинза, который был одним из делегатов от Британии, подчеркивается противоположность точки зрения экспертов и общественного мнения, выраженного Брентом.

«Больше невозможно поддерживать различия официальной точки зрения между вредом курения опиума с одной стороны и благотворным его влиянием – с другой, либо между относительно безвредным воздействием опиума с одной стороны и опасностью морфина и кокаина – с другой. Тот факт, что эти наркотики, употребление которых вызывает привыкание и зависимость, ведут к параличу воли, деградации, порокам и преступлениям, хорошо известен и специалистам, и международной общественности. Договаривающиеся стороны пришли к согласию в том, что дальнейшие перспективы торговли и потребления данных наркотиков таковы, что цивилизованные державы обязаны сделать все, что в их силах, чтобы положить конец чудовищным злоупотреблениям».

Подобный догматический подход изменил отношение к наркоманам. В течение всего XIX столетия европейских наркоманов считали бесполезными, бесчестными людьми, не способными к самоконтролю, но в общественном сознании они не были преступниками. Однако связь употребления опиума – а позже кокаина – с американским преступным миром теперь все больше влияла на представление о наркоманах в Европе. Некоторые европейские политики стали перенимать американский взгляд на наркоманов и рассматривать их не только как преступников, но и тип преступников, требующий уничтожения. Коллинз отмечал, что «на Гаагской конференции в некоторых кругах полагали, что морфинисты и кокаинисты были просто жертвами болезни и что они достойны сожаления, однако… многие из них являются социальным проклятьем наиболее опасного толка. Полностью лишенные здравого смысла и силы воли, они лгут и обманывают, зря прожигают время. Иногда внешне приличные, они подлы и вздорны, склонны к порокам и преступлениям». Более того, не довольствуясь разглагольствованиями о криминальных наклонностях наркоманов, их скоро стали представлять как людей, распространяющих наркотическую заразу. Типичным примером является медик ВМС США, который в 1919 году охарактеризовал наркомана как источник инфекции, который через контакты с восприимчивыми людьми разносит свою привычку». В 1909 году против таких жалких и тенденциозных представлений выступил Оскар Дженнингс.

«Как правило, считают, что наркоман – это одержимый наркотиками человек, обманщик и лгун. Ему не верят, его и без того уязвленное самоуважение от такого отношения страдает еще больше, а подозрения к нему вызывают лишь враждебность… непонимание предмета, продемонстрированное некоторыми главными врачами психиатрических клиник, иногда просто поражает. Тот факт, что многие морфинисты наркоманьяки – несомненно. Однако число тех, кто с помощью самоконтроля ограничивает себя минимальной дозой, достаточной для комфортного состояния, гораздо больше, чем так называемых умеренных алкоголиков. Между этими двумя крайностями существует великое множество типов менталитета, но почти в каждом случае ключом должно быть взаимное доверие (со стороны врача – убеждение в своей способности помочь больному)».

Несмотря на точность высказывания Дженнингса, в общественном представлении для наркоманов были созданы особые отличительные качества. Они были заимствованы, главным образом, из отношения американцев к кокаину, индийской конопле и опиатам.

Американские врачи, как и их английские коллеги, узнали о непреодолимом влечении к наркотикам из собственного опыта в XIX веке. Политики США такого опыта не имели, но взяли на себя функции контроля над врачами. Первые законодательные шаги против наркомании принесли некоторые плоды, но затем пуританское рвение превратило их в идеалистическую, карательную и жестокую политику. Неумолимая жестокость этой политики вела к прямо противоположным результатам. Движение за запрет наркотиков исторически было связано с борьбой за отмену рабства, пропагандисты движения часто подчеркивали, что целью и того, и другого было освобождение порабощенных. Запрет наркотиков ассоциировался также с другими прогрессивными течениями, особенно теми, которые требовали законодательного вмешательства местных или федеральных властей. Распространение ядовитых веществ послужило основой для совместных усилий борцов против наркотиков, социальных реформаторов и сторонников вмешательства государства. Эти усилия имели долговременные последствия. Борьба за здоровье нации и защита детей были благородными и достойными целями. «Желтая» пресса стала проводить журналистские расследования состава лекарственных препаратов, безответственной рекламы и агрессивных маркетинговых акции изготовителей патентованных лекарств. Выяснилось, что многие популярные средства содержали опиаты, кокаин и другие опасные ингредиенты. «Лекарство Райно от сенной лихорадки и кашля» содержало 99,9 процента кокаина. Содержание кокаина в «Лекарстве Берни от кашля» составляло 5 процентов. Это было известно настолько широко, что в одном из отелей Нью-Йорка, который часто посещали кокаинисты, в задней комнате стояло искусственное дерево, затейливо украшенное использованными пипетками для впрыскивания наркотика в нос. В результате откровений охотников за сенсациями, американские политики навязали производителям лекарственных препаратов правила, которые были направлены против обмана беднейших слоев и доверчивых покупателей, а также против распространения наркомании среди детей. Закон о чистоте пищевых продуктов и лекарств от 1906 года требовал маркировки всех препаратов, которые содержали значительное количество опиатов, и обязывал Бюро по химическим веществам следить за фальсификацией и неправильной маркировкой пищевых продуктов и лекарственных средств. В обязанности Бюро входило также снижение уровня потребления наиболее одиозных патентованных препаратов. Однако этот закон не сразу вошел в силу. Порошки от кашля с содержанием кокаина можно было купить во многих аптеках, импорт листьев коки в США в 1907 году вырос в двадцать раз по сравнению с 1900 годом. Один чикагский священник в 1909 году писал, что местные мальчишки что-то нюхали у его дома, а утром на своей лужайке он обнаружил множество пустых флаконов из-под «Порошка Грея от кашля», содержавшего восемь гран кокаина.

Тем временем, развернул свою деятельность Гамильтон Кемп Райт (1867-1917), которого можно охарактеризовать как искреннего интригана. Он был честолюбивым врачом, который поселился в столице США после женитьбы на Элизабет Уошберн (1875-1952), чьи отец и дяди были конгрессменами от Республиканской партии. В 1908 году Райта попросили провести исследования для подготовки к Шанхайской конференции. Он зарекомендовал себя – по крайней мере, по собственному мнению – как специалист по Китаю. Райт инспирировал принятие Закона о запрете опиума, который был поспешно одобрен Конгрессом, чтобы поднять моральный дух американской делегации в Шанхае в 1909 году. Райт сам оказался в числе делегатов и написал для конгресса США отчет о ходе Шанхайской конференции. Отчет Райта, который был уверен в справедливости своего дела, вызвал расовые волнения по поводу бесчинств негров на Юге после злоупотребления кокаином, а также необоснованно увеличил статистические данные по потреблению наркотиков. «Я рисовал обстановку в Соединенных Штатах в умеренных тонах, стараясь избежать преувеличений», лживо утверждал Райт в письме епископу Кентерберийскому, в котором говорилось, что зависимость от морфина была в некоторых штатах более значительной проблемой, чем курение опиума в Китае. В 1910 году он убедил представителя штата Вермонт, Дэвида Фостера (1857-1912), председателя Комитета по иностранным делам, представить в Конгресс законопроект, ставивший под контроль опиаты, кокаин, хлорал и индийскую коноплю. В 1911 году этот законопроект не прошел. Райт возглавлял американскую делегацию в Гааге, где проявил такое упрямство, что Брент предложил ему подать в отставку. Его усилия изменить утвержденную повестку дня показались англичанам «наглыми». Как заметил британский посол в Вашингтоне, Райт демонстрировал рвение специалиста, которого поставили защищать интересы человечества вообще. Затем Райт заинтересовал Френсиса Бертона Гаррисона (1873-1957), демократа из штата из штата Нью-Йорк, который хотел вернуть к жизни законопроект Фостера. Почти без освещения в прессе, без публичных консультаций с экспертами (исключая аптекарей), Закон Гаррисона был принят в декабре 1914 года и вступил в силу с 1 марта 1915 года. Дело Райта продолжила его вдова. До 1925 года она была экспертом консультационного комитета по опиуму Лиги Наций. Англичане отзывались о ней как о вздорной, некомпетентной, предубежденной и невежественной женщине.

Закон Гаррисона оставался основой федерального контроля над наркотиками вплоть до 1970 года. Он требовал регистрации и уплаты налога всех, кто импортировал, производил, торговал, продавал или передавал бесплатно опиум или листья коки и их производные. Всем зарегистрированным владельцам складов необходимо было сдавать подробные официальные отчеты о том, как они распорядились полученными наркотиками, а также вести учет деловых сделок по специальным формам. Покупка, продажа и распределение любого из перечисленных в законе наркотиков объявлялась нелегальной, если не имелось особого письменного разрешения, подготовленного получателем. Хранение наркотиков без рецепта врача рассматривалось как предполагаемая улика и нарушение закона Гаррисона. В предыдущие годы почти во всех случаях необходимо было предоставить улики, что потребитель наркотика является преступником или вырожденцем, который не может отказаться от своей зависимости. Необходимо было доказать, что он угрожает общественному порядку как в городе, так и в сельской местности, что он препятствует ведению бизнеса и не способен к воспроизводству. Томас Блер из пенсильванского бюро по контролю за наркотиками в 1919 году заявил, что пропагандисты анти-наркотической кампании чрезмерно увлеклись. «В действительности, не существует никакой оппозиции запрету наркотиков, как в случае с «сухим законом», но есть инерция, с одной стороны, и более или менее выраженная истерика – с другой. Эти пропагандисты, в основном, делали то, что хотели». Такое положение вещей привело к серии неверных решений. В дополнение к федеральному закону Гаррисона в отдельных штатах были приняты местные законы, ограничивавшие распространение наркотиков, которые вызывали зависимость. В 1900 году лишь в немногих штатах опиаты и кокаин выдавались по рецепту врача, но к 1912 году все штаты, кроме Делавэра, приняли законы о контроле над наркотиками. В 1912 году рецепты для получения кокаина требовались в сорока семи штатах, опиатов – тридцати трех и хлорала – в пятнадцати. В большинстве штатов врачам запрещалось назначать наркоманам поддерживающее лечение. Полный контроль или запрещение наркотиков на местах не ограничивалось кокаином и опиатами. В городе Эль-Пасо в 1914 году было выпущено распоряжение, которое запрещало хранение и продажу индийской конопли. Хотя в Новой Англии не было случаев использования каннабиса ради удовольствия, в штатах Мен (1913), Массачусетс (1914), Вермонт (1915) и Род-Айленд (1918) были приняты законы, запрещавшие продажу этого наркотика без рецепта врача.

В США в самом конце XIX века употребление морфина вытеснило курение опиума и стало самым распространенным видом наркомании, но после 1910 года на первое место вышел героин. В действительности, увеличение числа героиновых наркоманов в США явилось результатом законодательных мер, направленных против нелегального и легального употребления наркотиков. Героин не превратился в проблему, пока в ХХ веке Соединенные Штаты не объявили войну наркотикам. Конгрессмен из Западной Виргинии Джозеф Холт Гейнс (1864-1951) в дебатах по поводу Закона о запрете опиума в 1909 году предупреждал, что люди, зависимые от опиума, так или иначе достанут его, если им не дадут возможность приобретать опиум предпочтительным способом. Некая женщина из Сан-Франциско описала случай многочисленной замены наркотиков.

«Я начала с трубки – курила опиум. Вначале было весело, но однажды, проснувшись утром, я поняла, что развлечение переросло в зависимость. Затем закон запретил опиум, и я перешла на героин. Я нюхала его и через три минуты получала кайф, для которого опиуму требовалось два-три часа. Многие из нас не понимали, что такое героин, пока не оказалось слишком поздно. А потом реакция на него была ужасной. Он ведь отбирает у вас память. Через некоторое время я потеряла способность думать. Я испугалась, бросила героин и перешла на кокаин и морфин. Думаю, что это так же плохо».

Еще в 1912 году доктор Джон Филлипс (1879-1929) отметил, что в злачных районах крупных городов широко распространено нюханье героина. Его двадцатиоднолетний пациент перешел с морфина на кокаин, потому что его легче было достать. Он признался, что этот наркотик использовали, по крайней мере, двадцать его знакомых наркоманов, большинство из которых работало за прилавком с освежающими напитками в аптеках. Другой пациент Филлипса приезжал из Толедо в порт на озере Эри, где героин широко употребляли и мужчины, и женщины.

По словам Джозефа Макайвера (1887-1940) и Джорджа Прайса (ум. 1953) – врачей, лечивших наркоманов в Филадельфии после принятия Закона о запрещении опиума, опий-сырец сильно подорожал, и его покупали в небольших количествах только те, кто мог себе это позволить. В результате, наркоманы со стажем стали переходить с опиума на героин. Затем, примерно с 1912 года героин начали употреблять те, кто вел распутный или преступный образ жизни. К 1913 году героин стал очень быстро распространяться среди наркоманов злачных районов. Ни у одного наркотика не было столько жертв за такое короткое время. Макайвер и Прайс полагали, что рост потребления героина был вызван низкой ценой этого наркотика и его доступностью, однако они отмечали дополнительную черту – многие наркоманы утверждали, что хотя героин не возбуждал сексуальные желания, он помогал продлить половой акт. Пирс Бейли (1865-1922), нью-йоркский психиатр, бывший одно время профессором неврологии в Колумбийском университете, был согласен с Макайвером и Прайсом. Доктор Уолтер Конли (1869-1946) дал в 1924 году краткое и убедительное описание героиновых наркоманов, которых он лечил в Нью-Йорке.

«Героиновые наркоманы не таятся, как морфинисты. Они собираются группами, иногда большими. Один подросток начинает принимать наркотик, и его действия служат примером для десяти-двенадцати других подростков… наша беда заключается в том, что молодые люди покупают героин у уличных торговцев, а не получают от врачей… У нас в городской больнице лежали 4 тысячи подростков, некоторые – не первый раз, и все они рассказывают одну и ту же историю… Они – члены молодежных банд, их переполняет бравада и дерзость, в этом состоянии они совершают преступления и делают много других вещей, которые не совершили бы морфинисты, потому что последние отличались скрытностью, замкнутостью и принимали наркотик в уединении. Героиновые наркоманы хотят, чтобы окружающие знали об их зависимости».

Конли понимал, что сама принадлежность к героиновым наркоманам вызывает у человека приятное волнение. Он спросил одного пациента, зачем тот лечился пять раз только затем, чтобы возобновить свою привычку. Юноша ответил, что лечится, чтобы избавиться от зависимости, а потом снова испытать чувство приобщения к наркотику. Для таких молодых людей трепет наркомана был подобен возбуждению шпиона, пойманного на вражеской территории далеко за линией фронта. Чтобы выжить, наркоманы постоянно должны были внимательно и незаметно изучать окружающую обстановку в поисках ситуации, которая смогла бы им помочь либо погубить. Их жизнь сводилась к элементарной, жестокой потребности выжить, и одновременно являлась олицетворением тайного заговора со своими секретами, непонятными непосвященным в него людям.

Ограничение поставок кокаина и опиума привело наркоманов к героину. Когда выросли цены на кокаин, зависимые от него люди в американских городах стали искать ему замену и обнаружили героин. Этот наркотик был дешевым и привлекал также тем, что его можно было нюхать. Более того, героин успокаивал наркоманов, которые вследствие насильственного отказа от кокаина испытывали тревогу и угнетенное состояние. До принятия закона Гаррисона большинство кокаинистов принимали только один наркотик. Однако в 1924 году Лоренс Колб (1881-1972) провел исследование 150 наркоманов. Из них только семеро употребляли один лишь кокаин. По словам Колба, «Человек, который сегодня начинает с кокаина, бросает его через короткое время – что нетрудно сделать – или принимает такую большую дозу, что симптомы тревоги, которые возникают вследствие приема кокаина, заставляют его искать облегчение в морфине или героине. Такой человек быстро приобретает зависимость от одного из этих наркотиков». Разрастание привыкания к заменителям кокаина среди наркоманов, которых лишили предпочитаемого ими наркотика, стало международной проблемой. Герберт Л. Мей (1877-1966) в 1930-х годах был представителем США в комитетах по наркотикам Лиги Наций. Он выполнил для Ассоциации внешней политики США «Исследование условий курения опиума на Дальнем Востоке». После путешествия по Дальнему Востоку Мей в 1927 году пришел к выводу, что если заставить курильщика опиума отказаться от своей привычки, он становился потенциальным потребителем синтетических наркотиков, таких как морфин и героин. Мей утверждал, что ограничение курения опиума ведет к увеличению зависимости от синтетических наркотиков. Как ни удивительно, но переход наркоманов на другие наркотики использовался в качестве оправдания дальнейших запретов на наркотические средства, а не для того, чтобы тщательно обдумать возможность их введения. Когда в 1914 году Совет по здравоохранению Нью-Йорка добавил каннабис к списку запрещенных наркотиков, «Нью-Йорк Таймс» одобрила эту инициативу и ввела в заблуждение читателей, назвав индийскую коноплю наркотиком с практически тем же действием, как у морфина или кокаина. В редакционной статье газета писала, что это был правильный шаг - хотя число любителей гашиша не так велико, чтобы принимать их во внимание, их количество могло бы увеличиться, так как другие наркотики стали менее доступными.

США были не единственной страной, которая переживала резкий рост наркотической зависимости. В Берлине и Гамбурге в начале ХХ столетия существовали магазины, которые предлагали инъекции морфина по сниженной цене «людям со слабыми нервами». За первую инъекцию брали пять или десять марок, вторая стоила вполовину дешевле. Отчасти в ответ на такую деятельность Рейхстаг в 1910 году предложил осуществлять более строгий контроль над незаконным оборотом и употреблением морфина и кокаина. Доктор Луис Мерк (1854-1913) от лица собственной фармацевтической компании и четырех других немецких производителей кокаина выступил против этих предложений, которые благодаря Гаагской конференции получили дополнительную поддержку. Кокаин незаконно использовался, как правило, в крупных городах и портах. Французские врачи в 1913 году жаловались, что хотя наркотик якобы невозможно было приобрести во Франции без рецепта, он свободно продавался на Монмартре. Там в определенных кафе после определенного часа кокаин продавали почти открыто. Многие кокаинисты принадлежали к парижскому полусвету. Одной из таких наркоманок была Матильда Фосси, более известная под сценическим именем Женевьева Лантельм (1887-1911). В четырнадцать лет она была главной приманкой борделя своей матери, но скоро стала популярной парижской актрисой. Театралы с удовольствием обсуждали ее репутацию любовницы, которая равно наслаждалась как женскими, так и мужскими телами. Ее небольшую сутулость копировали другие «роковые» женщины-парижанки. Дурная слава Лантельм достигла пика после ее таинственной смерти. Она попала под покровительство вульгарного, жестокого и психически нездорового англичанина Альфреда Эдвардса (1856-1914) – основателя газеты «Матен» и владельца Театра де Пари – и утонула, упав с борта его яхты. Возможно, Лантельм находилась под воздействием кокаина, и ее смерть была случайной, но враги Эдвардса утверждали, что он выбросил ее в море, когда она отказалась удовлетворить его извращенные похоти.

К 1911 году употребление кокаина в Лондоне стало восприниматься как общественное явление. Автор многих детективов, Эдгар Уоллес в 1922 году вспоминал, что впервые познакомился с кокаином в Лондоне в 1911 году, когда хористка из гастролирующей американской труппы показала ему порцию порошка. Сэр Эдвард Генри, начальник лондонской полиции отмечал, что его люди не знали о кокаиновой проблеме вплоть до конца 1915 года. Лондонская газета «Ивнинг Стандарт» в январе 1916 года сообщила об употреблении кокаина завсегдатаями ночного клуба: «На днях уборщицы обнаружили в женской комнате некоего заведения две корзины с круглыми пустыми коробочками – выброшенными упаковками из-под кокаина». Вскоре после этого двое бывших полицейских из Льежа, высланных из Бельгии во время немецкой оккупации, привлекли внимание полиции к закусочной на Шефтсбери-авеню и сообщили имена еврейских подростков и нескольких взрослых мужчин, которые продавали кокаин женщинам. За закусочной немедленно установили наблюдение. Однако полицейский инспектор из участка на Вайн-стрит доложил, что хотя ее посещают проститутки и нежелательные элементы с континента, но не было замечено ничего, что оправдало бы вмешательство полиции. «Мы поговорили с несколькими проститутками и были удивлены, насколько эта опасная зависимость распространилась среди этого класса, а также среди солдат», сообщил он. Инспектор-детектив Френсис Карлин предположил, что кокаин очень опасным образом воздействует на ум каждого, кто чрезмерно увлекается им, поскольку, в конце концов, приводит к полной потери силы воли.

Снижение самоконтроля при приеме кокаина было одной из привлекательных сторон наркотика, которой пользовались жрицы любви и их клиенты. Врач из полицейского участка на Вайн-стрит в 1916 году сообщил, что большинство потребляющих кокаин людей составляли проститутки или канадские солдаты, причем, как правило, наркотик нюхали. Сержант канадской военной полиции, работавший в 1916 году под прикрытием в районе Сохо, свидетельствовал, что большая часть поставок шла через помощников аптекарей в западном районе центральной части Лондона. В США и героин, и кокаин ассоциировались с проституцией. В 1919 году врач Американской нитяной компании в Холиоке, штат Массачусетс, познакомился с тремя молодыми наркоманами. Они начали употреблять героин в одинаковых обстоятельствах, хотя и в разных концах страны – один в Бостоне, другой в доках Хог-Айленда, а третий в Чарльстоне. Каждый получил наркотик от проститутки, в чьей компании проводил время. Предыдущим вечером, будучи в увольнении, каждый выпил лишнего, и героин им дали для того, чтобы утром они смогли прибыть на службу. Все они продолжали употреблять этот наркотик для снятия похмелья, пока не привыкли к нему. Такие истории подтверждают мнение Блэра о том, что алкоголь ведет к половым излишествам, а те, в свою очередь, - к зависимости от наркотика. Один из делегатов Лиги Наций также отметил в 1925 году скрытую связь между стремлением к пороку и греху и удовлетворением такого стремления, между продавцами алкогольных напитков и наркотиков и продавцами женщин.

Враждебное отношение британцев к кокаину возросло после начала Первой мировой войны. В 1916 году «Британский медицинский журнал», забыв о роли голландцев в кокаиновом бизнесе, сообщил, что производство кокаина почти полностью находилось в руках немцев и что большая часть подпольных поставщиков – иностранцы. Замечание полицейского с Вайн-стрит о том, что кокаин подавляет силу воли, совпало с тревогой военных властей по поводу подготовки к войне. Они опасались, что оборот наркотиков может использоваться для подрыва боевой мощи и воинской дисциплины. Сэр Френсис Ллойд (1853-1926), главнокомандующий Лондонским военным округом, говоря о кокаине, заявил: «Мне доложили, что эта вредная практика в настоящее время чрезвычайно распространена. Говорят, что она настолько заразительна, что если хоть раз принять наркотик, от него уже невозможно отказаться». Ему сказали, что кокаин используется как сексуально возбуждающее средство. Некоторые проститутки продавали наркотик 300-400 канадским военнослужащим из экспедиционного корпуса численностью в 250 тысяч человек, которые останавливались в Англии по пути на Западный фронт. Канадским военным платили в пять раз больше, чем британским, и это делало их естественной добычей для проституток, как пожаловался Брент в июне 1916 года. Он сообщил, что канадцы были до крайности возмущены растлением своих молодых людей. Более того, некоторые офицеры подозревали, что молодой канадский лейтенант Джордж Коудир (1893-1916), который до смерти забил дежурившего в столовой сержанта, употреблял кокаин. Его сообщник показал на суде, что лейтенант выглядел так, словно накачивал себя наркотиками. Однако истина, вероятно, заключается в том, что он был психически больным – его прозвали «Сумасшедшим Коудиром», а председатель суда сказал, что он показался ему чудаковатым человеком.

В ответ на беспокойство властей, 11 мая 1916 года Военный совет постановил, что британские военнослужащие будут получать только по назначению врача такие препараты, как барбитураты, бензамин, хлорал, коку, индийскую коноплю, кокаин, кодеин, диацетилморфин, сульфонал и любые другие их препараты или производные. Вскоре после этого полицейские с Вайн-стрит арестовали и осудили одного из торговцев, на которых их навели высланные бельгийцы. Полиция явно преувеличивала, когда информировала журналистов, что кокаин был причиной помешательства сотен женщин. В результате этого заявления «Дейли Кроникл» от 19 июля разразилась статьей, в которой говорилось, что «употребление кокаина за шесть месяцев стало настоящей манией, ужасной одержимостью, которая овладела женщинами, заполняющими по ночам Вест-Энд. К несчастью, это порочное сумасшествие захватило также солдата». Эта же газета писала, что кокаин приносит тысячу процентов прибыли. Ходили истории, что проститутки используют этот наркотик для того, чтобы одурманивать и грабить своих клиентов. Утверждалось, что кокаин, будучи намного опаснее опиума и алкоголя, не только подчиняет себе человека и лишает его здоровья, но и напрямую способствует росту преступности. Эта буря возмущения вынудила Малькольма Делевиня (1868-1950) из Министерства внутренних дел отметить у себя в календаре, что морфин не настолько опасен и серьезен, как кокаин.

Делевинь был британским эквивалентом епископа Брента. Он ведал анти-наркотической политикой с тех пор, как в 1913 году стал помощником заместителя министра иностранных дел. После 1916 года он становится основной движущей силой выработки и реализации политики правительства в отношении ядовитых и наркосодержащих веществ. После назначения в 1922 году постоянным помощником заместителя министра он получил международное признание вплоть до своей отставки в 1932 году. В Палате лордов в 1925 году говорили, что в деле борьбы с незаконным оборотом наркотиков он сделал больше, чем любой другой живущий человек. Председатель Центрального совета по опиуму Лиги Наций восхищался скромной, бескорыстной и праведной жизнью Делевиня, а также его детальным знанием всех тонкостей сложной и трудной проблемы наркотиков. Делевинь занимал должность председателя наблюдательного совета сети детских домов доктора Барнардо. По этому поводу его коллега отметил страстное желание Делевиня помогать страждущим, и его способность знать, где необходимы усовершенствования в работе. Говорили также о прочной религиозной вере, которая была стимулом его жизни и первопричиной всех его свершений. Наркозависимость в западных странах Делевинь считал результатом стрессов и напряжения современной жизни. У него был властный характер, но у коллег Делевинь вызывал лишь невольное восхищение. В 1925 году лорд Стрэнг (1893-1978) сказал, что Делевинь может смотреть на мир только с точки зрения наркотиков, а годом позже заметил, что определение важности доказательств не является сильной стороной Делевиня. Уильям Кавендиш-Бентик (1897-1990), впоследствии – герцог Портленд, не доверял его рвению «видеть мир чистеньким, пригожим местечком для всех без исключения наций». Девелинь напоминал ему американских анти-опиумных экстремистов, собравшихся вокруг Женевы. По словам лорда Дальтона, в некоторых вопросах Делевинь не только ошибался, но и демонстрировал простодушие.

Политику Делевиня по вопросу о нелегальном обороте наркотиков укрепило введение более строгого контроля за кокаином и опиумом после принятия 28 июля 1916 года Постановления 4В Закона о защите королевства (DORA). Это постановление было принято по требованию комиссара полиции, сэра Эдварда Генри, который неделей ранее с преувеличенной тревогой писал, что кокаиновое зло быстро принимает угрожающие размеры. Генри обычно получал информацию из вторых рук: «Насколько я смог понять из письменных источников, это самый губительный наркотик из всех известных». Закон о защите королевства был принят перед самым началом войны, в 1914 году. Его положения позволяли правительству подавить или уничтожить все, что мешало победе Британии либо помогало ее врагам. Правительство контролировало производство военного снаряжения, и введенные ранее ограничения на поставки алкоголя были направлены на то, чтобы рабочие были трезвыми, а производительность труда не снижалась. Постановление 40В отменяло наиболее запутанные формулировки Фармацевтических законов в отношении розничной торговли. Поставки ядовитых веществ в воинские части стали уголовным преступлением, также как их хранение гражданскими лицами, не имеющими назначения врача. Постановление запрещало импорт кокаина и опиатов без получения соответствующей лицензии, их несанкционированное хранение и поставку аптекарями, за исключением случаев, когда наркотики предназначались для медицинских рецептов. «Ланцет» считал, что новые правила менее строги, чем те, по чьему образу и подобию они были созданы, то есть менее строгие, чем закон Гаррисона. Однако журнал предсказывал, что в будущем снабжение кокаинистов будет зависеть от нелегальных поставок, а следовательно, этот вид наркомании в Англии почти исчезнет. Как объяснял Делевинь, постановление 40В не было направлено против интересов большинства населения. Это была чрезвычайная мера, вызванная известным злом, укоренившимся, по крайней мере, среди части войск. Как известно, зло порождает зло. Его можно остановить только общими ограничениями. По словам Делевиня, существование повсеместного зла, признанного почти всеми цивилизованными странами на Гаагской конференции, служило поддержкой этому постановлению, но не его основой.

Наркотиков боялись, рассматривая их как орудие иностранной подрывной деятельности. В 1917 году Министерство обороны поручило английскому писателю Беверли Николсу (1898-1983) действовать в качестве провокатора в пацифистском и пораженческом движении, деятели которого собирались в кафе «Ройал» на Риджент-стрит. Его женственность возбудила подозрения полиции нравов. Полицейские устроили налет на его комнаты, где искали наркотики, а также допросили хозяйку дома, не посещали ли его мужчины. Считалось, что поклонники наркотиков и содомского греха являются общественной угрозой – они представляли собой группы избранных лиц, связанных общими пороками, они руководствовались инстинктом, а не общепринятыми нормами поведения, они предавались роскоши, которая, как полагали, ослабляет общее стремление к победе. Сопоставление наркотиков с нетрадиционным сексом продолжалось и после войны. Бельгийский профессор Виктор Бальтазар (род. 1872) в 1923 году, Ганс В. Майер из Цюрихской психиатрической клиники в 1926 году и несколько голландских врачей в 1929 году отождествили кокаин с гомосексуальностью или склонностью к скрытой бисексуальности. По словам сэра Уильяма Уилкокса (1870-1941), медицинского советника Министерства внутренних дел, в 1924 году кокаин был важным фактором, провоцирующим неестественные сексуальные пороки. Делевинь отмечал, что наркоманы – во всяком случае, порочные – стремятся развратить других. По его мнению, в большинстве западных стран нередко можно было найти тесный круг людей, обычно дегенеративного типа, где преобладает эта дурная практика.

Интерес англичан к кокаину и сексу подогревала Флоренс Стюарт, более известной под сценическим именем Билли Карлтон (1896-1918). Один американский летчик, познакомившийся с ней в мае 1918 года, писал: «О-ла-ла, что за сногсшибательная женщина! Как она танцует!.. У нее превосходная квартира. Когда мы туда попали, нас ждал великолепный стол и служанка, которая нас обслуживала. Билли накинула домашний халатик и выглядела на миллион долларов». Через несколько месяцев Карлтон умерла. В ноябре она приняла кокаин, чтобы развлечься на балу в Ройал-Альберт-Холл, а затем – большую дозу снотворного под названием «веронал». Та полицейская охота, которую один член английского парламента назвал «шумной суматохой, поднятой, чтобы поймать продавшего кокаин человека», отразилась во множестве романов и пьес. Канадский журналист, сэр Беверли Бакстер (1891-1964) изобразил в своем романе «Роли, которые исполняют мужчины» (1920) молодую женщину, которая пристрастилась к сигаретам с опиумом, потом к героину, и наконец исчезла однажды ночью. Артур Сарсфилд Уорд (1886-1959), писавший под псевдонимом Сакс Ромер, написал роман по материалам дела Карлтон, который назывался «История китайского квартала и поставок наркотиков» (1920). Главной героиней того романа была актриса, которая начала принимать кокаин, чтобы успокоить нервы перед выходом на сцену, затем – веронал, чтобы бороться с бессонницей, вызванной кокаином. И наконец, развращенная дурной компанией, она начинает курить опиум. Другой герой, инспектор Керри из Скотланд-Ярда, утверждает, что наркотики достаточно вредны для здоровья, но то, что их принимает англичанка – просто отвратительно и совсем не по-христиански. Отрицательная героиня романа, еврейка кубинского происхождения миссис Син – бывшая актриса варьете, известная как Прелестница Лола. Она, по словам инспектора Керри, была птичкой, порхавшей по ночным клубам, своего рода таинственной плесенью, расцветающей в темноте и питающейся обеспеченными глупцами. Она убила стилетом одного баронета, после чего муж-китаец задушил ее собственной косичкой. Ромер подчеркнул связь наркотиков с нетрадиционным сексом. Одна из его героинь, одержимая наркотиками, восклицает: «Я могла бы умереть за человека, кто отхлестал бы меня кнутом. Англичане до смешного мягко относятся к женщинам». Когда в романе описывается налет полицейских на притон в Сохо, обнаруживается, что все наркоманы одеты в вечернее платье, за исключением мужественного вида женщины, которая явно не успела переодеться после игры в гольф. Позже оказывается, что это хорошо известная поборница прав женщин.

Ромер с негодованием относился к исчезновению классовых различий в среде наркоманов. Он описывал ночной клуб, где женщины с дворянскими титулами танцуют с людьми, носящими клеймо преступника, а мужчины, чьи предки подписывали Великую хартию вольностей, развлекаются с хористками. Героиня другого романа о наркотиках, «Смех глупцов» (1920) писательницы леди Дороти Миллс (1889-1959), живет со своим дядей, баронетом Суффолком, в загородном аристократическом доме, но она с большим удовольствием обслуживала бы клиентов за стойкой бара. Она, в конце концов, становится наркоманкой и заканчивает жизнь в Челси. В 1925-1927 годах британская цензура очень чувствительно восприняла пьесу Ноэля Коварда «Водоворот». Ее центральными персонажами были наркоман, принадлежавший к высшему слою среднего класса, и его безнравственная мать. Значение этой пьесы в истории наркотиков заключается в том, что в ней впервые вина за наркозависимость возлагается на родителей. Кроме того, эгоистические стремления наркоманов оправдываются эмоциональными лишениями в детском возрасте. Когда мать настаивает на том, чтобы сын отказался от наркотиков, он выдвигает собственные условия: «Ты больше никогда не будешь гоняться за красотой и успехом – ты хоть раз в жизни станешь моей матерью. Мне уже давно пора обзавестись кем-нибудь, кто смог бы помочь мне». Высшие чиновники, которых обвинили в жесткой цензуре постановки, не возражали против упоминаний о наркотиках, но не любили, когда на сцене изображались представители правящих кругов – деклассированные или вызывающие отрицательные эмоции. «Это изображение легкомысленной и вырождающейся группы людей дает полностью искаженное представление о жизни общества. Я бы вообще запретил эту пьесу», писал граф Кромер (1877-1953), который в качестве лорда-гофмейстера осуществлял театральную цензуру.

Хотя сэр Уильям Коллинс расхваливал положительные стороны Закона о защите королевства, в Постановлении 4В имелось одно упущение. Во многих районах Британии бедняки лечили зубы у дантистов с неполным образованием или вообще не имевших его. В некоторых графствах Уэльса было лишь по одному квалифицированному дантисту. Нельзя утверждать, что все эти неподготовленные стоматологи работали плохо или были недостойны уважения, но все они имели право использовать кокаин в качестве обезболивающего средства. Сэр Эдвард Генри сокрушался по этому поводу, поскольку считал, что в интересах рабочего класса следует запретить все возможные источники губительной привычки. В результате, в ноябре 1916 года была назначена парламентская комиссия для расследования использования кокаина в стоматологии. Ее председателем стал бывший министр правительства сэр Чарльз Хобхаус (1862-1941). В состав комиссии был включен будущий премьер-министр Стэнли Болдуин (1867-1947). Показания давали: Генри, сэр Френсис Ллойд, Делевинь, канадский военный полицейский, который работал под прикрытием в Сохо, врачи, дантисты и другие заинтересованные стороны. В слушаниях также участвовали главные констебли крупных провинциальных центров, которых попросили доложить о проблеме наркотиков в их районах. Ответы показали, что полиции неизвестно о случаях злоупотребления кокаином. Один констебль упомянул о чрезмерном использовании пастилок с небольшим содержанием наркотика, но единственный заслуживающий внимания доклад поступил из Саутгемптона. В одном случае матрос-индиец время от времени искал продавцов наркотика, в другом – кокаин просили две женщины приличной внешности. Комитет по кокаину в стоматологии был первым расследованием в Британии. Он пришел к выводу, что среди гражданского и военного населения Великобритании не существует доказательств серьезного – или даже заметного – преобладания зависимости от кокаина.

Тот факт, что последующие шестьдесят лет кокаин мало использовался в Британии, говорил о том, что с 1930-х годов стал доступен другой вид стимуляторов – амфетамины. В Европе и США низкий уровень потребления кокаина в целях развлечения зависел от моды, он не был связан с преступностью или тюремным заключением. Такая практика потребления наркотика стала заметной, начиная с 1920-х годов. Вспышка законотворчества в ХХ веке, направленного на контроль за оборотом наркотиков изменила лишь поведение людей, она не могла остановить наркоманию.

Глава 8. Преступив закон о наркотиках

Опиаты. Незапертая дверь в темнице самопознания. Она ведет в тюремный двор. Амброуз Бирс

Наркотик, сказал себе Оливер, это худшее, что можно придумать. Наркотик – это полное отрицание смелости и решимости смотреть в лицо фактам, предательство своей ответственности. Наркотик был способом трусливого побега от действительности, возможностью, как страус, спрятать голову в песок и отказаться от знаний, действий и мыслей. И все же в тесной связи с этим жалким наркотиком возникала странная безмятежность, появлялась прекрасная, улыбающаяся смерть при жизни или жизнь в обретенной смерти. Джордж Сантаяна

В 1927 году американский критик Эдмунд Уилсон (1895-1972) писал, что все реже можно было слышать о людях, предающихся разгулу, кутежу, попойке, пьянке и запою. Эти термины означали не только пьянство, но и чрезвычайное для пьяницы событие – уход от нормальных условий своей жизни. Эти слова перестали быть общеупотребительными, потому что во времена «сухого закона» такой вид яростного и затяжного пьянства превратился в повседневную черту общественной жизни. «Сухой закон» сделал американцев нацией преступников, а последствия его были настолько разрушительными, что в 1933 году закон Волстеда был отменен. Для преступных организаций запрещение наркотиков стало золотым дном, но на наркоманов ярлык преступников повесили еще до закона Гаррисона, для них предусматривались гораздо более строгие наказания, чем для людей, тайком пробиравшихся в бары, где пили запрещенное виски. В 1920-х годах наркоманов превратили в преступников не только в США, но и в Европе. В конце Первой мировой войны державы-победительницы навязали ратификацию Международной анти-опиумной конвенции 1912 года в качестве одного из условий мирного договора. Статья 295 Версальского мирного соглашения 1919 года обязывала все договаривающиеся стороны ввести в действие Конвенцию и безотлагательно принять соответствующие законодательные акты.

Смерть актрисы Билли Карлтон заставила сэра Бэзила Томпсона (1861-1939), начальника разведки Скотланд-Ярда, в феврале 1919 года рекомендовать министерству внутренних дел принять постоянно действующие законы вместо временного постановления 4В. Такие меры должны были противодействовать заметному росту наркомании как в Америке, так и в Англии. В соответствии с этим, а также в исполнение статьи 295 мирного договора, временные постановления были преобразованы в Закон об опасных наркотических средствах. Он был принят после коротких дебатов, в которых участвовали только шесть членов парламента. Единственным выступившим против законопроекта оказался шотландский врач Уолтер Эллиот (1888-1958), который призывал не следовать примеру морального абсолютизма закона Гаррисона и «варваров с Запада» - американских сторонников трезвости. Он сказал, что ни одна страна не обращается более жестоко и неразумно с несогласными с социальной теорией правительства, чем Соединенные Штаты. Закон об опасных наркотических средствах 1920 года ограничивал производство, продажу, хранение и распределение опиатов и кокаина только уполномоченными на то лицами. Он требовал, чтобы перемещение наркотиков от производителя к поставщику и от поставщика к потребителю регистрировалось в специальных журналах, доступных для официальной проверки. Контроль за импортом и экспортом опиатов и кокаина был также возложен на министерство внутренних дел.

Во время Гаагской конференции ни одно британское правительственное учреждение не стремилось предложить законопроекты более запретительного характера, чем Фармацевтический закон 1908 года, но усилия Делевиня изменили такое положение вещей. Он вырвал контроль за оборотом наркотиков из рук основанного в 1919 году Министерства здравоохранения, настояв на том, что этот вопрос относится к ведению полиции. В течение нескольких следующих лет он пытался навязать Великобритании карательную политику в отношении наркотиков – подобную той, что была принята в США. К 1926 году министерство по делам колоний было на грани восстания против узурпации министерством внутренних дел общего надзора за проблемами наркотиков. Тем не менее, некоторые инициативы Делевиня оказались конструктивными. В 1922 году, например, его министерство выпустило новое постановление, направленное против кокаинистов и морфинистов, и предписывающее врачам хранить корешки рецептов и соответствующие записи в течение двух лет. Поправка 1923 года к Закону об опасных наркотических средствах исправила некоторые существовавшие недостатки Фармацевтического закона и облегчила его применение. Ее результаты благоприятно сказались на проблеме наркотиков.

В течение 1921-1923 годов ежегодно слушалось 200 – 300 дел по нарушениям Закона об опасных наркотических средствах, после поправки – не более ста. Число правонарушений, связанных с опием, сократилось со 148 в год в 1921-1923 годах до тридцати шести ежегодно в 1927-1929 годах. Количество дел, связанных с кокаином, снизилось с шестидесяти пяти в 1921-1923 годах до пяти в 1927-1929 годах. Среднее количество дел, связанных с морфином – с тридцати двух до семнадцати. Самый многочисленную группу обвиняемых составляли морфинисты – наркоманы старшего возраста, которые приобрели зависимость в результате медицинского применения наркотика и не употребляли его для удовольствия. Второй по численности была группа китайских курильщиков опиума и небольшое количество людей, которые пристрастились к кокаину ради собственного удовольствия. В первую группу входили одинокие люди, далекие от любой субкультуры. Китайские любители опиума были общительнее и иногда поставляли наркотик молодым правонарушителям. Владелица ночного клуба в Сохо, Кейт Мейрик (1875-1933) познакомилась с поставщиком опиума, «Бриллиантовым Чангом», в 1921 году, когда он начал приглашать ее девушек в свой ресторан на Риджент-стрит. Она писала, что его змеиные глаза и мощная притягательная сила очаровывали почти всех женщин, с которыми он знакомился. Скоро она заметила, что девушки возвращались от Чанга в возбужденном состоянии. Догадавшись о том, что он давал им наркотики, Мейрик запретила девушкам дальнейшие контакты с китайцем. Тех, кто тайно продолжал посещать его ресторан, она увольняла из клуба. Работавшего на Чанга продавца наркотиков, которого Мейрик заметила у себя в клубе, выкинули на улицу.

Пользуясь Законом об опасных наркотических средствах, можно было легко определить, наказать в административном порядке или отдать под суд тех врачей, которые злоупотребляли назначениями кокаина или опиатов. В 1919 году обнаружилось, что доктор К., имевший практику в районе Тоттенхем-Корт-Роуд, выписывал кокаин людям, которые так или иначе были связаны с преступным миром. Он оправдывался тем, что назначал наркотик в качестве обезболивающего средства при венерических заболеваниях. В 1922 году некий аптекарь подсчитал, что у доктора К. было более трехсот пациентов-наркоманов. В 1924 году министерство внутренних дел установило, что он выписывал наркосодержащие вещества практически любому, кто его попросит. Неясно, какие шаги были предприняты против доктора К. Однако доктор Джозеф Хиршманн (1895-1977), который в 30-х годах начал выписывать большие количества наркотика морфинистам, был в 1936 году обвинен на основании технической ошибки в ведении отчетности и лишен права хранить и поставлять ядовитые и наркотические лекарственные средства. Впоследствии он нашел пристанище и безвестность в Шропшире. Доктор Джеральд Кинлан (1900-1976) из Вестминстера, которому также было предъявлено обвинение в слишком щедром снабжении наркоманов, в 1942 году исправился под давлением министерства внутренних дел и Совета по общей медицине. Внешне благовидные наркоманы могли просто обманывать врачей. Один англичанин в 1924 году писал о своем зяте, который стал морфинистом в результате лечения фронтовых ран. «Обладая обаятельной натурой и любезным обхождением, мой друг может, как признался сам, достать некоторое количество наркотика у трех из пяти медиков, к которым обращается за помощью». Автор записок делил с ним квартиру в тщетной попытке воспрепятствовать получению наркотика – мешали легковерные врачи. «Лишение свободы, и только оно может спасти моего друга от невыразимой деградации или милосердного забвения в братской могиле самоубийц».

Немногие европейцы сомневались, что людям с тягой к наркотикам необходимо назначать поддерживающее лечение. Английский физиолог Артур Гамджи в 1908 году писал: «Медик не имеет никакого права причинять неоправданные страдания на том основании (которое было опровергнуто практикой), что перенесенные мучения послужат сдерживающим фактором для дальнейших ошибок пациента». Согласно Гамджи, долг врача заключался не только в лечении больного, но и в утолении боли, и ни в коем случае не в применении карательных методов лечения. Однако карательные методы применялись в официальной медицинской практике США. Неясно, хотел ли Конгресс, принимая закон Гаррисона, исключить поддерживающее лечение. В течение первых четырех месяцев после его принятия за нарушение этого закона под суд попали 257 врачей и дантистов – одни цинично снабжали наркоманов наркосодержащими средствами, другие сознательно назначали им поддерживающее лечение. Согласно филадельфийскому исследованию Блэра в 1919 году, недобросовестные врачи практиковали, в основном, в злачных или респектабельных районах, а также «в районах обитания промышленных рабочих, где не было своей медицинской помощи… Как и подпольные акушеры, они концентрируются там, где на них есть спрос. Такой спрос слишком часто является результатом некомпетентной деятельности врачей, оставляющих после себя множество наркоманов и отказывающихся выписывать наркотики, после того, как подтверждается зависимость пациента. Такие врачи отдают свои жертвы в руки людей, которые сделали своим бизнесом поставки наркотиков».

В марте 1919 года Верховный суд США в деле «Вебб и другие против Соединенных Штатов» постановил, что врач не должен назначать опиаты только для того, чтобы поддержать пациентов с наркозависимостью. На медиков, которые лечили наркоманов, охотились агенты министерства финансов, им предъявляли такое же обвинение, как и мелким уличным торговцам. Целью и результатом этого была попытка лишить наркозависимых людей легальных источников зелья. Понимая, что подобные меры могут толкнуть некоторых наркоманов на преступление и способствовать распространению организованных подпольных поставок, несколько муниципалитетов организовали пункты бесплатной раздачи, которые служили легальными источниками наркотиков. Уиллис Эббот (1863-1934), редактор газеты «Крисчен Сайенс Монитор», наблюдал в Нью-Йорке очередь наркоманов – мужчин и женщин – которая выстроилась в несколько рядов и растянулась на два квартала от пункта бесплатной раздачи наркотиков. Люди ждали своей дозы, которую официально выдавали зарегистрированным наркоманам. Однако отдел по борьбе с наркотиками, входивший в состав подразделения контроля над выполнением «сухого закона», выступил против таких пунктов бесплатной раздачи. Это подразделение было создано в Бюро внутренних доходов для проведения в жизнь закона Волстеда от 1919 года и Восемнадцатой поправки, запрещавшей продажу (но не хранение) алкоголя. С начала 1920 года в нем было создан отдел по борьбе с наркотиками под командованием бывшего фармацевта, полковника Леви Натта (ум. 1938). Агенты Натта развязали жесткую кампанию запугивания как отдельных врачей, так и служащих пунктов раздачи наркотиков, например, Нью-йоркской амбулаторной клиники на Уорт-Стрит. Агенты отдела (которых скоро стали звать «нарками») передавали дела врачей в суд для того, чтобы они вообще не имели дела с наркоманами. Это касалось и недобросовестных медиков, которые наживались на поставках наркотиков, и врачей, которых ни в чем нельзя было упрекнуть, так как они назначали поддерживающее лечение людям с наркозависимостью. Число нью-йоркских врачей, имеющих право выписывать опиаты, сократилось с шестидесяти пяти в мае 1919 года до четырех в ноябре 1920.

Хотя многие медики возмущались действиями анти-наркотического подразделения, некоторые его оправдывали. Доктор Александр Ламберт (1861-1939), президент Американской медицинской ассоциации в 1919 году, полагал, что амбулаторное уменьшение дозы большинству пациентов – нечестный и бесполезный метод, обреченный на провал. Он лишь помогал коррумпированным, сбывавшим наркотики врачам скрывать свои незаконные операции. (В тот период был распространен метод лечения наркомании Ламберта, который заключался в радикальном лишении наркотика и лечении белладонной и гиосциамином). Похожую точку зрения высказал врач, лечивший наркоманов в Городской больнице Филадельфии. Он писал, что частный врач, берущийся за лечение наркомана, в то время как пациент продолжает работать, – это или супер-врач, или глупец, или нелегальный продавец наркотиков. Подразделение контроля над выполнением «сухого закона», заручившись решениями судов, начало новую кампанию давления на пункты раздачи наркотиков и амбулатории. В 1921 году оно выпустило короткую, но популярную листовку, основанную на заключениях небольшого комитета Американской медицинской ассоциации. В ней утверждалось, что наркоманов следует лечить, изолируя их от общества. Хотя листовка не имела никакого юридического статуса, ее использовали для закрытия амбулаторных клиник, которые к концу 1921 года окончательно прекратили свое существование. Через тридцать лет один из обозревателей написал: «Многие специалисты отмечали, что благодаря этой единственной, почти забытой листовке мы имеем современную картину преступности и большую часть проблем с наркотиками». Закрытие амбулаторий вынудило их пациентов стать мелкими торговцами наркотиками. В 1952 году журнал «Харперс» писал: «Чтобы продать достаточно наркотиков и заработать себе на дозу, они выбирали самый легкий путь – делали наркоманами юных, несведущих, разочаровавшихся подростков. Один единственный бюрократический шаг, не санкционированный Конгрессом, уничтожил все заслуживающие внимания попытки – за исключением принудительной госпитализации – рассматривать наркоманию как медицинскую проблему, а не как преступление». Жестокость карательного лечения в США была усилена постановлением Верховного суда от 1922 года, гласившего, что при лечении врач не должны выписывать наркоманам наркосодержащие препараты даже в уменьшающихся количествах. Закон Джонса-Миллера об импорте и экспорте наркотических веществ от 1922 года еще более ограничил поставки наркотиков и усложнил их в формальном отношении. Закон Портера от 1924 года запретил производство и медицинское использование героина.

Последствия этих шагов были тяжелыми. С июня 1922 года по июнь 1923 было предъявлено 4 194 обвинения, по ним было назначено тюремное заключение общим сроком 4 692 года и штрафы общей суммой 291 690 долларов. Людей с наркозависимостью отрезали от медицинского обеспечения, они были вынуждены приобретать наркотики по нелегальным каналам. К 1923 году почти половина заключенных в военной тюрьме Ливенуорт, штат Канзас, были осуждены за наркотики. Если не принимать во внимание постановления1880-х годов против курения опиума, в 1914 году, до принятия закона Гаррисона хранение наркотиков считалось уголовно наказуемым преступлением только в шести штатах. К 1931 году хранение кокаина запретили уже тридцать шесть штатов, тридцать пять – хранение опиатов, в восьми запрещалось иметь шприцы. После принятия закона Гаррисона уголовные наказания ужесточились и на федеральном уровне. В 1922 году Федеральный совет по контролю над наркотиками принял постановление определить количество опиума, кокаина и их производных, необходимых для медицинских целей, и разработать соответствующие импортные квоты. Хранение наркотика без назначения врача рассматривалось как предполагаемая улика, свидетельствовавшая о владении контрабандным товаром. Таким образом, хранение наркотика также становилось федеральным преступлением, и все наркоманы стали преступниками. Мало того, что наркоманию начали считать преступлением, правоохранительные органы заставили практически всех наркоманов действовать преступными методами. В 1924 году британский дипломат докладывал из Вашингтона: «Медицинская наука признает наркоманию, как специфическую болезнь, поэтому большая часть ее жертв страдают невинно. С другой стороны, полицейские власти в лице [нью-йоркского] комиссара рассматривают этот феномен как сознательный порок, с которым нужно бороться карательными мерами».

Такая ситуация создавала благоприятные возможности для людей типа Арнольда Ротштейна (1882-1928). Он был азартным игроком с феноменальными способностями, который за один день выиграл на скачках 825 000 долларов. Ротштейн сделал одно состояние на ипподромном мошенничестве, второе – на контрабанде виски в ранний период «сухого закона» и содержал такое печально известное заведение как «Хлопковый клуб», где шла незаконная торговля спиртным. Он вкладывал прибыли в недвижимость, акции и облигации и был одним из первых бизнесменов Америки, кто начал отмывать деньги. В числе его подчиненных был небезызвестный Чарльз ("Счастливчик") Лючиано (1897-1962), которого впервые арестовали в 1916 году за уличную торговлю героином. Как и все игроки, Ротштейн с юности курил опиум. Он понял, что законы Джонса-Миллера и Портера от 1922-1924 годов предоставляют ему счастливую возможность. Начиная с 1925 года, располагая прибылями многочисленных преступных организаций, Ротштейн посылает в Европу курьеров, чтобы те скупали опиаты и кокаин, и использует контакты с преступным миром по всей стране для сбыта приобретенных наркотиков. Он был влиятельным лицом в Тамани-Холл и пользовался положением для прикрытия своих операций. Скоро Ротштейн стал ведущим наркоторговцем США. Цифры перехваченных грузов указывали на возросший объем поставок наркотиков, хотя большая часть контрабанды Ротштейна прошла незамеченной. С июня 1925 по июнь 1926 года таможня США конфисковала около 204 килограммов опиума, 19 килограммов морфина, 1,6 килограмма героина и 4,5 килограмма кокаина. Для сравнения: с июня 1927 по июнь 1928 года количество конфискованных наркотиков составило 1070 кг опиума, 41 кг морфина, 12 кг героина и 13 кг кокаина. Нью-йоркский журналист так описывал хаос, царивший в конторе Ротштейна со множеством непрерывно звонивших телефонов: «Он постоянно выкрикивал команды покупать недвижимость и продавать ее, продавать акции, делать ставки на лошадей, дать взаймы или потребовать обратно деньги, расплатиться или забрать долги». Ротштейн ненавидел людей. Он говорил, что большая часть человеческой расы – идиоты, и что он никогда не имел дела с человеком, если не был уверен, что тот проиграет.

Крупномасштабные действия организации Ротштейна не шли ни в какое сравнение с мелкими преступлениями, которые вынуждены были совершать наркоманы в США, чтобы добыть наркотик. Тем не менее, эти преступления, на которые наркоманов толкнули запреты, укрепляли миф о том, что опиаты имеют врожденную злую силу превращать добропорядочного гражданина в правонарушителя. Одним из примеров этого широко распространенного в Америке мнения был доклад специального комитета, назначенного в 1923 году губернатором штата Нью-Йорк. Этот доклад приводится в изложении «Журнала Американской медицинской ассоциации».

«Большинство наркоманов являются преступниками с криминальным прошлым. В действительности, наркомания так тесно связана с преступностью, что ослабление полицейского контроля над одним означало бы поощрение другого. Поэтому все наркоманы должны быть подвергнуты принудительному лечению в изоляции, преступники – в специальных учреждениях, а наркоманы, не являющиеся преступниками – в государственных, общественных или частных клиниках. Комитет полагает, что тип уголовника-наркомана представляет собой или преступника, ранее не имевшего наркозависимости, или наркомана, арестованного во время совершения преступления. Когда уголовник-наркоман попадает в исправительное учреждение, он должен быть подвергнут принудительному лечению».

В отчете министерства финансов 1919 года, озаглавленном «Поставки наркотиков», количество использующих наркотики людей в США оценивалось в один миллион человек (300 тысяч – только в Нью-Йорке). Гамильтон Райт в свойственной ему манере безжалостно завысил эти цифры. В наиболее достоверном исследовании, опубликованном в 1924 году, Лоренс Колб и Эндрю дю Мез (1865-1948) подсчитали, что максимальное количество наркоманов достигало 150 тысяч человек. Они предположили, что в 1900 году это количество составляло 264 тысячи человек, и следовательно, начиная с этого периода, постоянно падало. Проблема наркотиков постепенно решалась благодаря осторожности врачей при назначении средств, вызывающих зависимость, а также закону о пищевых и лекарственных средствах, закону Гаррисона и другим мерам, направленным на то, чтобы невинные, нормальные люди не превращались стараниями безответственных врачей в наркоманов. В исследовании говорится, что США столкнулись с новым, преступным типом наркоманов. При исследовании 230 наркоманов Колб пришел к выводу, что аномалия проявлялась в том, что они ощущали повышенное удовольствие от приема наркотиков, в то время как большинство людей испытывали лишь облегчение боли. Колб писал: «Наркомания становится все более порочной практикой неуравновешенных людей, которые по своей природе имеют повышенную тягу к наркотикам. Она заставляет их принимать гораздо большие дозы, чем средний человек, ставший невинной жертвой наркомании несколько лет назад». Гипотеза Колба, о том, что зависимость от наркотиков является расстройством личности, опровергали врачи, полагавшие, что наркозависимость является патологией, вызываемой наркотиками, и что она может появиться у любого человека. Последнее мнение редко приводили в период между 1930-ми и 1960-ми годами.

Некоторые историки отождествляли наркотики с венерическими заболеваниями и рассматривали их как еще одну угрозу, которую необходимо найти и уничтожить. Оба феномена якобы являлись результатом нелегального удовлетворения чувств в дурной компании. Считалось, что в таких компаниях отравляют вовлеченных невинных жертв, в том числе, еще не рожденных. Например, медицинский директор шинной компании «Файрстоун» (Firestone) из города Акрон, штат Огайо, докладывал в 1919 году, что за прошедший год ему удалось обнаружить и нейтрализовать трех наркоманов – двух мужчин и одну женщину. Модными мерами борьбы с наркоманией стали изоляция и карантин. Можно привести типичный пример закона, принятого в 1923 году в штате Вашингтон, где совет по здравоохранению имел полномочия решать, нуждается ли тот или иной наркоман в карантине или изоляции. В случае положительного решения человека изолировали от общества или помещали в карантин. Эти драконовские меры были введены, несмотря на утверждение Томаса Блэра, что у некоторых людей увлечение наркотиками может никогда не превратиться в наркозависимость.

Желание американцев навязать миру запрет героина привело к длительной дискуссии. Еще в 1920 году министерство финансов поддержало законопроект, направленный на искоренение героиновой наркомании в США путем запрета импорта наркотика. Это предложение привело в ярость врачей, например, – Хобарта Хэйра (1862-1931), профессора Джеффесоновского медицинского колледжа в Пенсильвании и издателя «Терапевтической газеты» (Therapeutiс Gazette). Он писал: «Огромное число людей лишают облегчения героином ради спасения массы мерзавцев, которым лучше было бы умереть. Сам факт, что героином злоупотребляют дегенераты, является признаком того, что этот наркотик может приносить добро, если врач назначает его пациентам, действительно в нем нуждающимся». Очень немногие американские врачи имели смелость высказаться открыто, как Хэйр. В конце концов, в 1924 году героин запретили.

Однако европейские медики выступили против намерения американских политиков запретить употребление героина в медицинской практике во всем мире. Английский фармаколог, профессор Уолтер Диксон (1870-1931), советник Лиги Наций по наркомании, в 1923 году сожалел, что лондонские государственные чиновники не сделали для себя вывода из опыта американских коллег. Он писал, что закон Гаррисона явно не смог сдержать рост наркомании в США. «Основная причина этого кроется в том… что закон не делает различий между причинами зависимости, наркоман считается преступником, точно так же, как в Средние века преступником считался сумасшедший. Если цена соответствует риску, можно достать все. В результате, в Соединенных Штатах от границы до границы пышно расцвела контрабанда». Диксон выступал против карательной политики в отношении наркотиков и доказывал, что надежду на искоренение наркомании можно возлагать только на врачей. «Законодательство, отрицающее роль медиков, только докажет наше бессилие, докажет, что мы не сможем уничтожить наркоманию запретами, как не сможем таким же образом избавиться от сумасшествия». Наркоманы относились к политике США так же презрительно. «Всем ясно, что если Англия вернется к предвоенным условиям, когда любой порядочный человек мог расписаться и купить наркотики с выгодой для государства и для себя, то все нелегальные поставки прекратятся, как кошмарный сон», писал Кроули. Он признавал, что такая практика могла привести к передозировке и смерти «нескольких бездельников, слишком глупых, чтобы знать меру». Кроули считал, что возвращение к предвоенным условиям не так уж невероятно «после войны, на которую мы послали лучших своих сыновей, как овец на бойню».

Все эти вопросы, а также связанные с ними проблемы требовали тщательного исследования. Поэтому Делевинь и министерство внутренних дел приветствовали создание в министерстве здравоохранения Комитета по вопросам зависимости от морфина и кокаина. Председателем этого комитета в 1926 году был назначен президент Королевского терапевтического колледжа, сэр Хамфри Роллстон (1862-1944) – очень знающий, добродушный и тактичный человек с неиссякаемым запасом энергии. Все члены комитета (в который вошел и Диксон) были известными врачами. Комитет заседал двадцать три раза и заслушал тридцать пять свидетелей, в том числе двадцать четыре врача. Явных наркоманов на заседания не вызывали. Один очень надежный свидетель, доктор Фредерик Хогг (1859-1937), с 1899 года заведовал Далримпской реабилитационной клиникой для наркоманов в Рикмансуорте. В течение двадцати пяти лет он вылечил 1 300 алкоголиков и наркоманов, причем сто его пациентов употребляли морфин и опиаты, шестнадцать сочетали морфин и кокаин, восемь употребляли героин, двадцать шесть – кокаин. Некоторые пациенты принимали веронал, хлорал и сульфонал. В числе наркоманов были сорок четыре медика, семь студентов-медиков или химиков, четыре дантиста и три химика. Хогг подчеркнул, что господствующее в Америке лечение, которое заключалось в полном лишении наркотиков, было варварским и бесчеловечным. Оно вошло в практику, потому что некоторые врачи не желали всерьез заниматься пациентами или были равнодушны к их страданиям. Другой свидетель – психолог и невропатолог, сэр Морис Крейг (1866-1935) – отметил, что главная опасность закона Гаррисона лежала в лечении не пациента, а его наркозависимости и было основано на юридических, а не на медицинских аспектах.

Комитет Роллстона пришел к выводу, что в Британии редко встречалась зависимость от морфина и героина. Количество лиц, употреблявших эти наркотики, с 1920 года сократилось благодаря тому, что наркотики можно было приобрести только по медицинским рецептам. Зависимость от морфина была гораздо распространеннее, а лечение героиновой зависимости было намного сложнее. Комитет предложил не относить наркозависимость к порокам, а определять ее как «использование наркотика в течение достаточно длительного времени, в результате чего возникает физическое состояние, которое характеризуется неудержимой тягой к наркотику и рецидивами абстинентного синдрома, если прием наркотика прекращается». Отчасти в результате такого менее пуританского подхода, комитет Роллстона признал законным назначение наркоманам морфина или героина в течение неопределенно долгого периода при условии, что такое назначение одобрят один или два специалиста-медика. В отличие от методов, навязанных врачам США после 1920 года, комитет выступил против полного и резкого отказа в наркотиках при лечении наркоманов, за исключением лечения в специализированных учреждениях. В частной практике единственным приемлемым методом было постепенное снижение дозы. Лечение считалось устойчивым, если пациент воздерживался от наркотиков в течение трех лет. У очень немногих свидетелей количество вылечившихся наркоманов превышало 10-15 процентов. Комитет выступил против полного запрета героина, который недавно был введен в США. Даже Уиллкокс признал, что у героина есть лечебные свойства, которые отсутствуют у других наркотиков. Проконсультировав одного художника и ретушера, принимавшего морфин на протяжении сорока лет, Уиллкокс согласился с тем, что в некоторых случаях поддерживающее лечение должно применяться неопределенно долго. В общем и целом, комитет подчеркнул, что предупреждение и контроль за наркоманией должен находиться в руках медиков, поскольку наркотики можно было получить только через них. Главенствующая роль медицины была одобрена английскими чиновниками. Делевинь хорошо отозвался о докладе Роллстона и сказал, что он будет очень полезен министерству внутренних дел.

На решение комитета отказаться от карательного подхода к наркомании, вероятно, повлиял большой процент наркоманов-медиков. Комитет при рассмотрении инъекционного использования наркотиков ограничился подкожными и внутримышечными инъекциями, и не рассматривал внутривенные вливания. Постоянный рост внутривенного использования опиатов в США после принятия закона Гаррисона – особенно героина среди малолетних преступников – в Англии к 1926 году, очевидно, еще не превратился в проблему. Похоже, что внутривенное применение героина стало распространенным здесь только к 1950 году. Вряд ли комитет Роллстона осмелился давать такие рекомендации, если бы ситуация в Британии была сложнее. Сэр Морис Крейг за тридцать пять лет встретился с тридцатью тремя случаями наркозависимости, он сказал, что ему трудно комментировать утверждения прессы, имея такой небольшой опыт. Его коллеги подтвердили, что случаев наркозависимости очень мало. Еще одному свидетелю, сэру Фаркару Баззарду (1871-1945) за всю свою практику пришлось лечить менее тридцати случаев наркомании. Он полагал, что случаи наркозависимости, особенно в отношении героина и морфина, были не слишком многочисленными, чтобы прибегать к дальнейшим ограничениям. Крейг и Баззард были известными лондонскими врачами, лечившими преуспевающих пациентов. Другой свидетель, который обслуживал бедняков в индустриальном Шеффилде, доложил, что в результате последних постановлений некоторые наркоманы, чтобы удовлетворить свою тягу к наркотикам, переходили с морфина на хлородин. Судебный психиатр сэр Норвуд Ист (1872-1953), работавший в Комиссии по тюрьмам, показал, что с июня 1921 до апреля 1924 года в Брикстонской тюрьме содержались тридцать шесть наркокурьеров (из них пятнадцать уроженцев Востока). Утверждалось, что двенадцать наркокурьеров были наркоманами, но он решил, что в действительности наркозависимостью обладают только восемь. Вряд ли министерство внутренних дел одобрило точку зрения Роллстона, если бы английские города страдали от такого же уровня внутривенной наркотической зависимости, какой был в Нью-Йорке, Чикаго или Филадельфии.

В 1925 году американский издатель Уиллис Эббот сказал, что трудно принять за правду массовую информацию о распространении наркотического порока среди детей, которых заставляют продавать наркотики на улице, чтобы заработать на собственную дозу. Он писал, что такие пугающие истории вселили в умы американцев ощущение, что наркотики заняли то положение, которое раньше приписывалось виски, и что в Соединенных Штатах с наркотиками должно быть покончено. Алистер Кроули также жаловался на «тошнотворную пропаганду» в английских и американских газетах. «Увлечение наркотиками описывается с дьявольской злобой. Оно похотливо связывается с сексуальными извращениями, а порицания, которым авторы начиняют свои непристойности, бесспорно, является лицемерием самого лживого и продажного толка». Такая пропаганда никого не отпугивала. Наоборот, писал Кроули, «Дьявольские предположения прессы и подлая продажность негодяев, привлеченных к поставкам наркотиков баснословными прибылями, каждый день делают наркоманами людей, которые в противном случае стремились бы к наркотикам, как кошка – к купанию в холодной воде». Самозваные разоблачители были так же жалки в своих потугах, как и журналисты-сторонники запретов. Некий английский турист, особо любимый борцами за запрет наркотиков, в 1925 году отметил, что преувеличение – это оружие обманщиков».

Ричмонд П. Хобсон (1870-1937) был на удивление объективным обманщиком. Начало его карьеры обрисовал в 1924 году сэр Артур Уилерт (1882-1973), бывший корреспондентом «Таймс» в Вашингтоне. «По-моему, он совершил что-то героическое в бою за гавань Манилы и вернулся домой национальным героем. К сожалению, он позволял поклонницам целовать себя на железнодорожных станциях и в других публичных местах. Это было его концом. С тех пор он был бесперспективных, хотя и влиятельным членом Демократической партии». В качестве конгрессмена в 1907-1915 годах Хобсон был лидером движения за мировое превосходство американских Военно-морских сил. Он первым предложил в Конгрессе поправку за полное запрещение алкоголя и выступал за тотальное запрещение наркотиков как у себя в стране, так и во всем мире. В 1923 году он организовал Международную просветительскую ассоциацию по наркотикам и стал ее первым председателем. На следующий год Хобсон послал королю Георгу V (1865-1936) сенсационный меморандум «Тень наркотиков угрожает миру».

«Наркоманов в мире в пять раз больше, чем рабов в любое данное время, а рабская наркозависимость гораздо более унизительная и опасная. Рабы наркотиков, гонимые своей неуемной страстью, прибегающие к организованным кражам и грабежам, приносят неисчислимые прибыли хозяевам – наркодельцам, которые ворочают гигантскими финансовыми средствами и постоянно стремятся к расширению… Америка подвергается нападению опиума из Азии, кокаина из Южной Америки, героина и синтетических наркотиков из Европы. Эта смертельная битва с наркотиками, которые с трех направлений атакуют наших граждан, наши дома, наши институты и даже зародышевые клетки людей более разрушительна и биологически более опасна для нашего будущего, чем были бы объединенные боевые действия этих трех континентов».

Выступления по радио и статьи Хобсона были помпезными и содержали множество неточностей. Примером может служить статья в «Нью-Йорк Таймс» от 9 ноября 1924 года, озаглавленная «Один миллион жертв наркотической зависимости в Америке», а также книги – «Наркотическая опасность» (1925), «Современные пираты – уничтожьте их» (1931) и «Наркозависимость. Злокачественная расовая опухоль» (1933).

Частью такой пропаганды являлась критика традиционных форм приема наркотиков. Законопроект Ганди, представленный в 1921 году, предлагал запретить использование пейота в индейских племенах Техаса, Аризоны и Калифорнии. Однако пейот имел небольшое значение по сравнению с ростом употребления марихуаны, который последовал в США вслед за принятием Восемнадцатой поправки, которая вошла в силу с января 1920 года. Основной причиной роста популярности марихуаны был «сухой закон». Поскольку спиртные напитки стали менее доступными и более дорогими – и часто некачественными – начали открываться так называемые «чайные». Они напоминали бары, где из-под прилавка наливали спиртное, но в них посетителей снабжали марихуаной по цене, гораздо более низкой, чем контрабандное или самогонное виски. Подсчитано, что в 1930 годах в Нью-Йорке действовало более 500 «чайных». Некий ученый в 1972 году пришел к выводу, что широкомасштабное немедицинское потребление марихуаны в США спровоцировало изменения в законах, но не изменение человеческой природы. Если не считать федеральное законодательство, марихуана была включена в закон штата Техас от 1919 года, ограничивающий использование наркотиков в немедицинских целях. В 1923 году в Техасе запретили хранение наркотиков, включая марихуану, с целью продажи. В штате Нью-Мексико в 1923 году также запретили выращивание, импорт и продажу индийской конопли, а также, вслед за федеральным законом об импорте и экспорте наркотиков, стали рассматривать хранение наркосодержащих веществ как свидетельство незаконного ввоза. В прессе эти законы с далеко идущими последствиями освещались крайне скудно: в газете, выходящей в столице штата – два коротких предложения, сообщающих о существовании такого закона и один абзац в «Нью Мексикан» города Санта-Фе. Больше ничего.

Влияние «сухого закона» было не единственной причиной распространения марихуаны – ему способствовали полмиллиона мексиканцев, которые с 1915 по 1930 год переехали работать в США. Две трети из них осели в штате Техас, а другие рассеялись по территориям, лежащим к западу от Миссисипи. Вследствие этого местные законы против марихуаны были приняты в Калифорнии и Юте (1915), Колорадо (1917), Нью-Мексико, Арканзасе, Неваде, Орегоне и Вашингтоне (1923), Айдахо, Канзасе, Монтане и Небраске (1927), Вайоминге (1929), Южной Дакоте (1931), Северной Дакоте и Оклахоме (1933). Принятию таких законов почти не предшествовало публичное обсуждение, отчасти их мотивацией служило недружелюбное отношение к мексиканцам (которое было сравнимо с враждебностью к китайским иммигрантам, работавшим ранее на рудниках). Об уровне дебатов в законодательных собраниях можно судить по отчету о новом, более строго законе, запрещавшем использование, продажу и хранение марихуаны. Этот отчет был опубликован в газете «Монтана Стандарт» от 27 января 1929 года.

«В течение недели, пока Закон о марихуане обсуждался в комитете по здравоохранению, в конгрессе штата веселились. Марихуана – это мексиканский опиум, растение, которым пользуются мексиканцы и выращивают на продажу индейцы. «Когда какой-нибудь пеон на свекольном поле делает несколько затяжек, - объяснил доктор Фред Алшер из округа Минерал, - он думает, что его избрали президентом Мексики, поэтому начинает казнить своих политических противников. Я слышал, что в Бутте, куда мексиканцы часто ездят зимовать, они после пары затяжек марихуаной устраивают воображаемые бои быков или турниры в честь королевы праздника, которую называют «Испанской розой». Делегации из Силвер Бау и Йеллоустоуна пожаловались на международные конфликты». Все посмеялись, и рекомендовали принять законопроект».

В 1920-х годах мексиканцы устраивались работать на сталелитейные заводы, в строительные бригады и промышленные предприятия Чикаго, Канзас-Сити, Кливленда, Детройта, Сент-Луиса и других крупных городов. В Чикаго семьи европейского происхождения с возмущением относились к тридцати тысячам мексиканцев, которые в районах со смешанным населением страдали от расового неравноправия. Полиция обращалась с ними предвзято, а часто – жестоко и незаконно. Бедное, безграмотное и бездеятельное мексиканское меньшинство представляло собой легкую мишень для чиновников, которым выгодно было проводить политику запретов, но не хотелось оскорблять полицейскими налетами политически влиятельных белых избирателей. К концу 1920-х годов появились многочисленные сообщения о жестоком преследовании мексиканской традиции курения марихуаны. Хотя в штате Иллинойс не было законов, направленных против хранения или продажи этого наркотика, существовали законодательные акты о заменителях сигарет, с которых необходимо было платить налоги. В 1929 году прошла волна полицейских облав и арестов, которая сопровождалась разглагольствованиями о защите школьников.

В то время, как привычка курить марихуану ограничивалась главным образом рабочими-иммигрантами, карибские матросы и иммигранты познакомили с ней местное население американских портов в Мексиканском заливе особенно Хьюстона, Галвестона и, прежде всего, Нового Орлеана. Марихуана свободно продавалась в аптеках Техаса до 1919 и Луизианы до 1924 года, поэтому аптеки были важными источниками поставок наркотика. В 1917 году один аптекарь из Галвестона писывал свою клиентуру, покупавшую марихуану, как мексиканцев, белых бедняков и сходящих с кораблей уроженцев Карибских островов. Другой аптекарь называл в качестве клиентов мексиканцев, белых бедняков – например, наркоманов – и лиц, близких к преступному миру. Курильщики марихуаны в районе Эль-Пасо не вызывали большой тревоги, но в портовых городах клиенты аптек внушали опасения. Кампания, развязанная новоорлеанскими журналистами, перевернула отношение общества к этому наркотику. Их статьи о воздействии марихуаны были сенсационными и угрожающими. Вместо того чтобы обратить внимание на уличных наркоманах, журналисты подняли тревогу по поводу мелких торговцев, поджидавших возле школ сотни учеников, чтобы приучить их к наркотику. Женский союз христианского воздержания утверждал, что в киосках с газированной водой, которые в большом количестве появились на улицах Нового Орлеана после объявления «сухого закона», легко можно было купить наркотики. Эта кампания напоминала ту, что послужила поводом для первых в истории городских запретов опиума 1870-х годов в штате Невада. В ответ на это в 1926 году было произведено более 150 арестов.

Стальной магнат, сенатор Лоренс Фиппс (1862-1958) согласился с утверждением, что после 1926 года в штате Колорадо возросло потребление марихуаны. Он сравнил ее с пейотом и призвал к федеральному запрету наркотика. Он не понял, что причиной роста потребления наркотиков был «сухой закон». Призывы Фиппса подержала новоорлеанская коалиция борцов с марихуаной. Все это сыграло важную роль в криминализации индийской конопли федеральным правительством в 1937 году.

Британская реакция на каннабис в этот период была гораздо спокойнее. Официальные лица не видели необходимости в запрете индийской конопли и не испытывали тревоги по ее поводу. Отмечалось лишь небольшое волнение в прессе. Изменения в законодательстве произошли (без консультаций со специалистами) в результате дипломатической инициативы египетского министра внутренних дел. Все началось в августе 1922 года, когда старший констебль северо-восточного порта Саут-Шилд выслал в Министерство внутренних дел Великобритании трубку, найденную у египтянина А. Хамеда, хозяина кофейни на Тайни-стрит, 5. Полицейские заподозрили Хамеда в поставках опиума индийским морякам, но тот уверял, что поставлял не опиум, а гашиш. Старший констебль запрашивал министерство, подпадал ли гашиш под действие Закона об опасных наркотических средствах, и ему ответили, что не подпадал. Экспертиза подтвердила, что вещество, найденное у Хамеда было индийской коноплей. Министерство внутренних дел не стало поднимать шум по поводу этого инцидента. Один из чиновников писал, что продажа гашиша или бханга в Индии, Британском Северном Борнео и в Южной Африке контролировалась правительством, она была полностью запрещена в британских колониях на Малайском полуострове и Цейлоне, но в самой Англии ее статус был неясным. Затем, летом 1923 года на Сейшельских островах были задержаны десять тонн загустевшего сока каннабиса, отправленных из Бомбея. Грузу, в конце концов, позволили следовать до порта Джибути во Французском Сомали. Внимание европейских властей к нему привлек француз по имени де Монфрей, ставший известным наркодельцом. Эксперт министерства внутренних дел Великобритании, сэр Уильям Уиллкокс, предположил, что ограничения на поставки опиума и других наркотиков могут создать повышенный спрос на индийскую коноплю. Однако Делевиню в 1923 году все еще казалось, что крупные международные поставки каннабиса отсутствуют.

Вскоре после этого, в августе 1923 года в период затишья на газетных страницах журналисты увидели возможность на несколько дней заполнить газетные полосы пугающими и негодующими новостями. На Олд-Комптон-стрит, в районе Сохо, были арестованы итальянец Томас Гарза (род. 1891) и суданец по имени Идрис Абдулла (род. 1882). Их обвинили в предложении поставлять опий-сырец. На самом деле, найденное у них коричневое вещество было гашишем, который не подпадал под действие Закона об опасных наркотических средствах, а потому его хранение было разрешено. Хотя Абдуллу отпустили, Гарза продолжал оставаться под стражей. 20 августа появились первые газетные статьи под такими заголовками: «СВОДЯЩИЙ С УМА НАРКОТИК ДОСТУПЕН КАЖДОМУ». Например, «Дейли Кроникл» объявила, что наблюдается серьезный рост поставок гашиша – смертельно опасного восточного наркотика, который вызывает у людей сумасшествие. Статья в «Дейли Мейл» от 23 августа, озаглавленная «ОПАСНОСТЬ ГАШИША», излагала взгляды и намерения министерства внутренних дел якобы на основе полученного интервью. Один из чиновников министерства написал на полях газетной вырезки: «Лжецы!». Другие заголовки объявляли «НОВУЮ НАРКОТИЧЕСКУЮ УГРОЗУ» и требовали «НАКАЗАНИЙ ДЛЯ ЛИКВИДАЦИИ ПОСТАВОК СТРАШНОГО НАРКОТИКА». Даже Делевинь отнесся к газетному переполоху с презрением, заявив, что журналистам больше нечем заняться. Один из его подчиненных объяснил рост потребления препаратов каннабиса в Англии тем, что они использовались в мозольных пластырях. Столичная полиция рекомендовала включить индийскую коноплю в Закон об опасных наркотических средствах. Но свидетельств, что конопля использовалась в Британии в пагубных целях, не существовало. Ее употребляли некоторые египтяне и иногда, ради эксперимента – люди, интересовавшиеся восточными пороками. Во всем мире чрезмерное увлечение этим наркотиком встречалось очень редко, однако оно вело к общему ухудшению здоровья и иногда – к безумию. Единственным результатом запрещения препаратов индийской конопли в Египте было повышение их стоимости для конечных потребителей.

Вслед за делом Гарзы комиссар лондонской полиции в 1923 году вновь потребовал включить гашиш в список запрещенных наркотиков. Один из сотрудников уголовной полиции пояснил, что наркотик почти так же воздействует на жертву, как кокаин или морфин. Реакция министерства внутренних дел была отрицательной. В официальном ответе говорилось, что не было представлено никаких реальных доказательств того, что существует зависимость от гашиша, а если она и приобретается, то нет улик, что тем самым подрывается общественная мораль. Чиновник министерства отверг ничем не обоснованный вывод обвинителя, который утверждал, что поскольку подозреваемые были официантами в ресторанах Уэст-Энда, они, возможно, вместе с кофе подавали белым клиентам гашиш. Когда в феврале 1924 года в Палату общин поступил парламентский запрос о гашише, министерство внутренних дел не изменило своей позиции. Ответ парламентариям гласил, что существующее положение не требует включения этого наркотика в список опасных наркотических средствах. Далее говорилось, что поскольку потребление гашиша ограничено арабами, греками и индийскими матросами, запрет вряд ли сократит потребление наркотика среди тех, кто всегда может провезти его контрабандой. Однако министерство высказало предположение, что широкое распространение этого порока в Египте может привести к международным ограничениям и контролю над гашишем.

Месяцем позже египетское министерство внутренних дел пришло к заключению, что сдержать нелегальный ввоз гашиша в Египет практически невозможно. Лучшим выходом из положения стало бы принятие Лигой Наций решения о том, что поставки этого наркотика являются международной проблемой, а торговля или его потребление – преступлением, за которое следует сурово наказывать. На Женевской анти-опиумной конференции в 1925-1925 годах египетский делегат предложил внести гашиш в Гаагскую конвенцию 1912 года. В его меморандуме по этому поводу содержались серьезные преувеличения. Например, гашиш определялся как наркотик, более опасный, чем опиум, утверждалось также, что 70% душевнобольных, содержавшихся в сумасшедших домах Египта, являлись потребителями или курильщиками гашиша. Глава делегации США поддержал это предложение. Говоря о правительствах Египта и Турции, он сказал, что пришло время взаимодействия, и что у этих стран имеются свои проблемы, в то время как у США – свои, которые необходимо решать сообща. В результате египетской инициативы договаривающиеся стороны согласились с 1925 года запретить импорт и экспорт каннабиса, за исключением тех количеств, которые использовались в медицинских и научных целях, а также договорились регулировать продажу и потребление индийской конопли.

В Британии этот наркотик вошел в список ядовитых веществ с апреля 1925 года. Через несколько месяцев Закон об опасных наркотических средствах от 1925 года позволил Великобритании ратифицировать Женевскую конвенцию (сентябрь). Необходимо подчеркнуть, что дебаты в Палате общин (5 августа 1925 года) по законопроекту длились менее пяти минут. Индийская конопля, или каннабис, не была упомянута ни разу, хотя и прозвучала короткая ссылка на листья коки (которые также были включены в новый закон). Дебаты в Палате лордов были более содержательными. Выступавший от правительства виконт Сесиль Челвуд (1864-1958) представил законопроект, как бесспорный по своему содержанию, и заявил, что его необходимо утвердить для ратификации Женевской конвенции. Его замечания ограничились техническими подробностями, за исключением того момента, когда он коснулся защиты детей. Он сказал, что в других странах мелкие уличные торговцы героина, морфина, кокаина и тому подобного продают свой губительный товар в школах и ведут детей к пороку, прежде чем те узнают, что в действительности означает порок. Это эмоциональное утверждение было основано на фактах, когда школьники США курили индийскую коноплю. Однако оно вводило аудиторию в заблуждение, поскольку было некорректно смешивать поставку каннабиса с распространением героина и кокаина. Единственным выступившим в прениях был известный адвокат, виконт Халдейн (1856-1928), который сказал, что составить представление о деталях законопроекта представлялось невозможным. Он призвал принять его, основываясь главным образом на доверии. Именно по такой незначительной причине криминализация индийской конопли в Британии была утверждена.

В период между двумя мировыми войнами в Англии потребление каннабиса было незначительным по сравнению со спросом на новые, вызывающие зависимость снотворные порошки, в состав которых входили производные барбитуровой кислоты. Самым известным был диэтил-малонил, открытый в 1902 году немецким химиком Эмилем Фишером (1852-1919) и врачом-физиологом, бароном Йозефом фон Мерингом (1849-1908). Открытое ими вещество первыми начали продвигать на рынок в 1903 году немецкие компании «Мерк» и «Байер» под торговой маркой «Веронал». Как хлорал и сульфонал, он немедленно стал предметом злоупотребления – веронал начали принимать люди, которым нужно было снять эмоциональную боль. Еще в декабре 1903 года в лондонском районе Бейзуотер одна девятнадцатилетняя девушка, вернувшись из медового месяца, пережила несколько приступов истерии, а затем по неизвестной причине впала в коматозное состояние. Врач нашел в ее комнате спрятанный флакон веронала. После того, как у нее отобрали этот препарат, она пришла в себя, но вскоре опять стала невменяемой, спрятав флакон под матрасом. Угрозами и мольбами девушка выпрашивала у врача еще одну порцию наркотика. Вскоре после этого тому же врачу пришлось иметь дело с двумя случаями суицидальной мании, связанной с вероналом. Через несколько лет коварный препарат, печально известный под названием веронал, стал фигурировать в популярных романах.

Случай с девушкой из Бейзуотера и женщиной из Джерси, находившейся в депрессии и принявшей смертельную дозу сульфонала, заставил одного шотландского врача в 1903 году предположить, что все снотворные опасны. При их назначении пациентам врачам следовало проявлять максимальную осторожность, а аптекари не должны были выдавать эти средства без рецепта прописавшего их врача. Он предупредил, что назначение таких препаратов, как веронал, выпущенных фармацевтическими фирмами, а не составленных врачом, позволяет пациентам самим устанавливать дозы, тем самым увеличивая вероятность ошибки.

В статистике смертных случаев в Англии и Уэльсе упоминается один смертельный исход от приема веронала в 1906 году и еще один – в 1907. В 1909 году эти цифры составляли одиннадцать случайных смертей и два самоубийства. В 1910 году – соответственно двенадцать и три смертных случая. В 1909 году Клоустон напомнил, что хлорал, сульфонал, трионал, веронал, паральдегид были седативными препаратами, которые иногда употребляли без достаточных медицинских оснований. В 1913 году немецкий производитель веронала, фирма «Байер», предупредила об опасности превышения назначенной дозировки, но многие страдавшие бессонницей люди не могли отказаться от препарата и употребляли его в нежелательных количествах. Социолог Макс Вебер (1964-1920), будучи профессором Гейдельбергского университета, работал так много, что стал использовать барбитураты, как против бессонницы, так и в качестве успокоительного средства. В 1914 и 1914 годах он проходил лечение отдыхом на озере Мадджоре в Италии и, пытаясь избавиться от зависимости, изведал все муки бессонницы. Он писал, что ночью обычно лежал в постели тринадцать часов и спал семь часов с перерывами. Барбитураты часто использовались в сочетании с другими препаратами. В 1913 году Вирджиния Вульф предприняла попытку самоубийства с помощью веронала. Она писала о могущественном принце с глазами мотылька и мохнатыми ногами, одним из имен которого является Хлорал, она явно испытывала галлюцинации в связи с назначением гиосциамина. Марсель Пруст в результате непрерывного приема лекарств почти полностью лишился памяти, а в 1913 году признался, что злоупотреблял вероналом. Он одновременно принимал несколько снотворных и в одном случае писал, что не спал два дня, несмотря на диал (снотворное средство на основе барбитуратов), веронал и пантопон (производное опия). В 1921 году он перенес последствия передозировки – то, что он называл «ужасным отравлением» – и этим испортил себе здоровье.

Английский журналист и политик Чарльз Мастерман (1873-1927) также страдал бессонницей и не щадил здоровье. Зависимость от паральдегида он получил в 1915 году, в попытке перебороть сильнейшую бессонницу после того, как был вынужден уйти из кабинета министров. В 1918 году он признался, что в 1919 и 1920 годах у него не было ни единого счастливого дня, и что поддержала его только победа на выборах (однако потерял он больше, чем выиграл). В 1920 году, проживая в своем загородном доме, он заклинал жену: «Перальдегид, перальдегид, перальдегид – у меня совсем его не осталось. Пожалуйста, немедленно вышли поездом, как только получишь это письмо, одну бутылку, а почтой – еще три или четыре… Завтра я обязан принять его. Ночами мучает невралгия, я ужинаю аспирином». На второй день Рождества того же года он горько упрекал ее в том, что она не выслала перальдегид, который должна была передать со специальным поездом. К началу 1920-х годов Мастерман ежедневно выпивал, по меньшей мере, флакон этого отвратительно пахнувшего снотворного. Кроме того он щедро употреблял вино и успокоительные средства, такие как бромид и валериану, а также, вероятно, стимуляторы – стрихнин и кокаин (предположительно от сенной лихорадки). В 1923 году жена писала Мастерману, что боится, как бы он не убил себя всеми этими лекарствами. Самолечение, особенно паральдегидом, усугубило депрессию Мастермана и ускорило его смерть.

Некоторые смертельные случаи в результате приема снотворных препаратов привлекли общественное внимание. Одним из таких случаев было дело по отравлению вероналом в Сент-Джеймс-Вуд в 1917 году. Английская писательница, леди Айви Комптон-Бернетт (1884-1969), обнаружила двух своих младших сестер мертвыми в постели. Стефани Примроуз (возрастом восемнадцати лет) и Катрин (двадцати двух лет) сказали Комптон-Бернетт, что уедут на праздники, но поскольку они не давали о себе знать шестнадцать дней, сестра вместе с экономкой взломали дверь дома, который она делила с пианисткой, леди Майрой Хесс (1890-1965). Девушки отравились вероналом. Фармацевт показал, что за последние шесть месяцев его фирма поставила Комптон-Бернеттам четыре или пять флаконов снотворного и предупреждала, что большие дозы этого препарата опасны. После того, как роль матери и тирана в семье взяла на себя старшая сестра, жизнь сестер наполнилась агрессивностью, собственническими интересами, скандалами и ненавистью. Скорее всего, на Рождество сестры, находясь в безысходном отчаянии по поводу своего девичества, покончили жизнь самоубийством. Суд признал наличие преступления без установления преступника. Через месяц, в январе 1918 года в постели своего клуба на Сент-Джеймс-Сквер был найден мертвым генерал, сэр Бошамп Дафф (1855-1918). Дафф был смещен с поста главнокомандующего индийской армией в 1916 году после того, как наступление армии на Багдад закончилось сокрушительным поражением при Кате. После отставки генерала мучило беспокойство, депрессия и бессонница, однако его сын успешно опроверг обвинение в самоубийстве. Он писал, что хотя по результатам медицинской экспертизы сэр Бошамп последнее время, чтобы заснуть, принимал большие дозы веронала, они не были чрезмерными. При этом препарат по-разному действовал на разных людей. Некоторые медики относились к подобным смертям почти беззаботно. Один из интересных случаев из практики королевского врача, лорда Хордера (1871-1955) касался джентльмена благородного происхождения, страдавшего бессонницей.

«Однажды я поменял снотворное очень старому пэру и сказал, что с новым лекарством он может ночью на некоторое время проснуться. В этом случае ему следовало принять еще одну дозу, после которой он снова заснет. В первую же ночь так и случилось. Он попросил сиделку приготовить ему новую дозу. Засыпая, он удобно устроился на боку и пробормотал: «По-моему, это новое средство Хордера перевернет всю мою жизнь». Больше он не проснулся».

В 1917 году Йоркширская страховая компания отказалась выплатить страховую премию родственникам агента по недвижимости из Ньюкасла, Роберта Смита (1870-1917). Он застраховал свою жизнь на 1 000 фунтов стерлингов и через несколько месяцев умер в результате случайной передозировки веронала. Действия компании напомнили дискриминационную политику в отношении опийных наркоманов, которую страховые компании проводили в 1920-х годах. Йоркширская компания обосновала свое решение тем, что Смит не указал в заполненной анкете, что употреблял веронал с 1911 года. Один из медицинских экспертов, сэр Фаркар Баззард, показал на суде, что характерной чертой лиц, злоупотреблявших вероналом, была раздражительность, возбужденность и подавленное состояние. Лично он отказался бы страховать человека только потому, что он принимает веронал – слишком велик был риск передозировки. Коллеги Смита свидетельствовали, что он был симпатичным, энергичным, аккуратным человеком с ясными глазами. Однако его партнер показал, что за два месяца до смерти его глаза запали и потухли. Он спросил Смита, в чем дело, и тот ответил, что все дело в лекарстве. Смерть Билли Карлтон в ноябре 1918 года, вероятно, была вызвана вероналом, хотя газеты связывали ее имя с кокаином. Через месяц пресса широко, но менее сенсационно осветила смерть от передозировки веронала Мери Эльвиры Бошелл (1896-1918). Она была медицинской сестрой, добровольно ушедшей на фронт, и происходила из процветающей семьи. После того, как в бою пал ее жених, она работала до изнеможения. Кроме того, Бошелл страдала от перенапряжения и последствий контузии. В результате она стала вводить себе морфин и принимать веронал, который доставала по поддельным рецептам.

В министерстве внутренних дел собирали газетные вырезки по делам сестер Комптон-Бернетт, Даффа, Смита и Бошелл, но не предприняли никаких шагов. В 1923 году член парламента, сэр Джон Ганзони (1882-1958), впоследствии лорд Белстед, предложил министру внутренних дел включить веронал в список препаратов, подпадающих под действие Закона об опасных наркотических веществах. В оправдание своих действий он приложил короткую, бессвязную записку, автором которой был известный доктор из Восточной Англии.

«За последние двадцать лет от веронала произошло больше смертей, чем от всех других наркотиков, вместе взятых – или в результате случайной передозировки, или с намерением уйти из жизни… Нередко встречается «зависимость от веронала», он легко доступен и более опасен, чем опиум или морфин. Это объясняется тем, что при приеме опиума и морфина быстро увеличивается толерантность к наркотикам, поэтому наркоман не может отравиться, если только не примет слишком большую дозу. Случайные передозировки этих наркотиков вряд ли возможны. Однако при приеме веронала толерантность повышается очень медленно».

Первый ответ министерства внутренних дел на предложение Ганзони гласил, что снотворные вещества, такие как веронал, хлорал, паральдегид и сульфонал не вызывают фантастические снам и видения, которые являются привлекательной стороной опиума. Поэтому эти вещества, не принося кажущихся приятных ощущений, не так коварны и притягательны для людей. Однако медицинский эксперт МВД, сэр Уильям Уиллкокс, который получил химическое образование и только позже стал медиком, в 1913 году опубликовал авторитетную работу по вероналу. В 1910 году Уиллкокс блестящим образом обнаружил в останках Белль Элмор следы гиосциамина, что позволило осудить ее мужа за убийство. Обладая с тех пор выдающейся репутацией, Уиллкокс был ярым противником глубокого и долгого сна. Как вспоминал один из его почитателей, он работал поразительно много. Лучшим временем позвонить ему был час ночи, однако несмотря на это, утром перед завтраком он выезжал на верховую прогулку. Отношение Уиллкокса к вероналу подтвердило слова того же почитателя: он медленно приходил к определенному мнению, но когда оно формировалось, Уиллкокс защищал его с упорством искреннего убеждения. Уиллкокс сказал Делевиню, что зависимость от веронала вызывает полное моральное разрушение, как и в случае с морфием и кокаином, после чего Делевинь поддержал предложение Ганзони. Однако оно нашло противника в лице высшего чиновника министерства внутренних дел, сэра Джона Андерсона (1882-1958), впоследствии виконта Уэйверли. В 1924 году Андерсон спросил: «У нас есть доказательства, что [веронал] широко распространен? Если нет, то не существует ли опасность, что подведя его под действие закона об опасных наркотиках мы лишь создадим ему рекламу?».

Уиллкокс защищал свой план, хотя последствия контроля над барбитуратами оказались бы более противоречивыми, чем запрещение индийской конопли. На совещании 1924 года в министерстве внутренних дел он сравнил характерные черты зависимости от веронала с симптомами третичного сифилиса: нетвердая походка, дрожание конечностей, галлюцинации и подавление моральных устоев. Он утверждал, что длительное потребление веронала вызывает тяжелую депрессию, хотя другие врачи предполагали, что именно люди в депрессивном состоянии часто прибегали к снотворным, чтобы бороться с бессонницей. Уиллкокс не встретил возражений, когда заявил, что «зависимость от сульфонала и хлорала в настоящее время почти не встречаются». Следующее совещание в министерстве внутренних дел было созвано в 1925 году. Опрос 291 британского врача в том году обнаружил семнадцать зарегистрированных случаев зависимости от веронала и десять случаев случайной или намеренной передозировки (половина которых оказались смертельными). Уиллкокс согласился с тем, что барбитураты не вызывают такого интенсивного влечения, как существующие наркосодержащие препараты, и что три-четыре недели абстиненции приводят к выздоровлению. Но как и Ганзони, он полагал, что граница между безопасной и смертельной дозой слишком незначительна, и заявил, что если человеку с зависимостью от веронала перекрыть обычные каналы поставок, он не остановится ни перед чем, чтобы раздобыть себе этот препарат. Уиллкокс считал, что ограничения на барбитураты необходимо ввести немедленно. И Британская медицинская ассоциация, и Фармацевтическое общество, объединявшее фармакологов, резко возражали против инициативы Уиллкокса. В свое время Уиллкокс не выступил с подобными мерами против аспирина на том основании, что не считал людей, принимающих это лекарство, порочными, а барбитураты, по выражению министерства внутренних дел, входили в число препаратов с новыми характеристиками.

Тем не менее, в 1926 году, согласно Закону об опасных наркотических веществах, на барбитураты были введены ограничения. С этого времени розничные продавцы могли поставлять их только практикующим врачам, отдельным лицам по медицинскому рецепту, больницам и лицам, имеющим разрешение министра внутренних дел. По рецепту барбитураты можно было купить только один раз, если его не продлял врач, однако врач мог продлить рецепт не более трех раз. Аптекари имели право легально поставлять барбитураты только лицам, лично им известным или представленным известными им лицами. Каждую продажу необходимо было оформлять в журнале регистрации ядовитых и наркотических веществ. Большинство аптекарей не признавали подобные формальности, и в 19234 году один журналист, не предъявляя рецепта, за полчаса купил в восьми аптеках центрального Лондона достаточное количество барбитуратов, чтобы убить семь человек. Это наркотическое вещество щедро поставляли врачи по рецептам. Его использование возросло после того, как некий врач из Германии рекомендовал барбитураты в качестве средства от морской болезни. Как вспоминал Ф. Скотт Фицджеральд (1896-1940), стюардесса на гражданском авиалайнере, пересекающем Соединенные Штаты в плохую погоду, могла спокойно спросить пассажира, что ему предложить – аспирин или нембутал.

Постановления и законы о наркотиках принимались по всей Европе, но главная движущая сила этого процесса находилась не в Европе. Жалкая смерть нью-йоркского гангстера Натана Ротштейна имела последствия для всего мира. Он оставил после себя документы, разоблачающие членов администрации Нью-Йорка и других высокопоставленных лиц. Расследование, проведенное Большим жюри, выявило, что Ротштейн нанял сына Леви Натта в качестве адвоката и его зятя – в качестве бухгалтера. Их задачей было улаживать вопросы с налогами в Министерстве финансов США. Большое жюри обнаружило также доказательства, что Натт завышал количество захваченных наркотиков в Нью-Йорке, где федеральные агенты арестовывали мелких дилеров, но отпускали крупных наркоторговцев. Предположение, что между агентами и рэкетирами существовал тайный сговор, привело в марте 1930 года к отставке Натта. Место начальника управления по борьбе с наркотиками занял Гарри Энслинджер (1892-1975), американец швейцарского происхождения, выросший в небольшом городке Пенсильвании. Говорили, что когда Энслинджер был подростком, его потрясла смерть лучшего городского бильярдиста, вызванная курением опиума. Знание языков помогло ему получить работу в консульской службе, где он успешно сократил поставки карибского рома. Вскоре его назначили начальником иностранного отдела в Бюро по контролю над выполнением «сухого закона». В июне 1930 года Конгресс упразднил Федеральный совет по контролю за наркотиками и передал его полномочия, вместе с полномочиями управления по борьбе с наркотиками, новому Федеральному бюро по борьбе с наркотиками, которое подчинялось Министерству финансов. Начальником его предполагалось сделать известного адмирала, но Энслинджер интриговал настолько гибко, что в сентябре 1930 года главой этой новой организации назначили именно его. Поиски забвения и поиски эйфории изменились навсегда. Но вначале нам необходимо оценить влияние американского «сухого закона» на весь остальной мир.

Глава 9. Торговля наркотиками и поставки наркотиков

Идеализм – это вид дурного настроения. Поль Валери

Кроме наркотиков есть и другие пороки, но ни один из них не является таким бесповоротным. Пьер Дрю ла Рошель

Американский идеализм стал первопричиной международной анти-наркотической кампании, объявленной на Шанхайской и Гаагской конференциях. Американский идеализм стал также причиной создания новой формы капиталистического предпринимательства. После 1912 года США и некоторые европейские державы ужесточили свое анти-наркотическое законодательство – отчасти в целях выполнения взятых обязательств, а отчасти для ограничения потребления наркотиков во время войны. Тем не менее, после перемирия 1918 года часть поставок наркотиков с целью злоупотребления ими, как писал Делевинь, в большинстве стран осуществлялась вполне легально. Послевоенный контроль за международным законодательством в отношении наркотиков был возложен на Лигу Наций, которая после 1921 года начала все более ужесточать его. Подобная политика открыла новые возможности для получения нелегальных доходов, и в результате жесткая система регулирования привела к созданию международной сети нелегальных поставок. Там, где действовали законы, запрещавшие или ограничивающие импорт наркотиков, нелегальные поставщики использовали все имевшиеся возможности. Несколько столетий контрабандные наркотики экспортировали в Китай. Однако политика запрещения наркотиков, предложенная Америкой и поддержанная европейскими державами, привела к расцвету преступности. В 1926 году Делевинь заявил, что крупномасштабная контрабанда опасных наркотиков ведется во многих частях мира. Таким образом, 1920-е годы стали моделью международной наркотической преступности для оставшейся части столетия. Это был чрезвычайно поучительный период. Жестокие и приносящие колоссальные прибыли кокаиновые картели 1980-х годов, неконтролируемые и широкомасштабные поставки наркотиков в начале XXI века – все они имели предшественников в 20-х годах. Вначале наркотики для нелегального использования просачивались из фармацевтических компаний, но к 30-м годам их заменили подпольные лаборатории. Некоторые люди, вовлеченные в первоначальную незаконную торговлю, были уважаемыми бизнесменами. Другие – непокорными бунтарями, находившими удовольствие в противоправных действиях, но всех их объединяла решимость воспользоваться новыми открывшимися возможностями.

Рассказ о ранней истории незаконных поставок начинается с великой швейцарской торговой династии. В 1894 году Фриц Хоффманн (1868-1920), непослушный сын преуспевающего базельского купца, женился на дочери другого процветающего бизнесмена, Адели Ла Рош, и открыл лабораторию, ставшую известной как «Хоффманн-Ла Рош». Он решил производить высококачественные фармацевтические препараты с узнаваемой торговой маркой для широкого распространения в Европе и США. Было налажено производство сиропа от кашля с восхитительным апельсиновым вкусом, который энергично продвигался на рынок и принес значительные прибыли. Однако потеря российского рынка после революции 1917 года чуть не обанкротила компанию. Она возродилась в 1919 году в виде акционерного общества. В течение следующих трудных лет «Хоффманн-Ла Рош» приходилось использовать любые открывавшиеся перед ней возможности торговли. К 1925 году поставки «Хоффманн-Ла Рош» опиума на Дальний Восток настолько раздражали британское правительство, что продукцию компании запретили во всей Британской империи. Эмбарго сняли, когда в 1926 году швейцарское правительство ввело систему контроля над экспортом. Делевинь отрицательно относился к отмене этого эмбарго и был намерен добиваться его восстановления. В это время в «вольном» порту Гамбурга была захвачена большая партия опиума, и эксперты Лиги Наций предположили, что она почти полностью принадлежала компании «Хоффманн-Ла Рош». В 1927 году Делевинь докладывал в Министерстве иностранных дел, что парижское отделение компании поставило своему старому клиенту 760 килограммов опия. Этим клиентом был некий Стрыковский, поляк, которого в 1925 году осудили в Гамбурге за контрабанду наркотиков. Министерство внутренних дел утверждало, что «Хоффманн-Ла Рош» и другие швейцарские компании поставляют наркотики подпольной сети контрабандистов, и настаивало на восстановлении эмбарго.

В 1930-х годах сомнительный бизнес «Хоффманн-Ла Рош» стал вызывать меньше возражений. В 1934 году Майа Хоффманн-Штеглин (род. 1898), вдовая сноха Фрица, вышла замуж за Пауля Захера (1906-1999), сына экспедитора и швеи. Услышав в церкви пассиону Баха, Захер попросил подарить ему на шестой день рождения скрипку. Позже он учился в местной консерватории по классу скрипки и в двадцать лет основал Базельский камерный оркестр. Интерес к искусству привлек к нему Майю Хоффманн – она была скульптором и покровительницей нескольких художников – французского кубиста Жоржа Брака (1882-1963), Поля Кле (1879-1940) и Марка Шагалла (1887-1985). В 1936 году Захер вошел в состав Совета директоров «Хоффманн-Ла Рош» и оставался на этом посту на протяжении шестидесяти лет. В середине 1940-х годов, получив большинство голосующих акций и осуществив тщательно продуманный переворот в компании, он начал определять ее политику. Захер был скрытным человеком, но очень любил выведывать секреты других. Через семьдесят лет после первого выхода его на сцену, состоялся прощальный концерт скрипача, на котором солировал его друг, Мстислав Ростропович (род. 1927). Среди его друзей были Бела Барток (1881-1945), Игорь Стравинский (1882-1971) и Пьер Буле (род. 1925). Будучи третьим самым богатым человеком в мире (после Билла Гейтса и Уоррена Баффетта), Захер не жалел средств на расширение репертуара, музыкальное образование и расчетливое покровительство. Его пасынок, Лукас Хоффманн (род. 1923), покровительствовал сравнительной экологии и основал крупный заповедник птиц на острове Камарга в дельте реки Роны. Семья Захеров использовала свои деньги с пользой для общества, но американские чиновники с подозрением относились к источнику их прибылей, которыми оплачивались картины кубистов, симфонические оркестры и занесенные в Красную книгу фламинго. Один из сотрудников Бюро по борьбе с наркотиками однажды изложил в стихах мысль о том, что у швейцарцев, занимающихся изготовлением наркотиков, всегда будут крупные прибыли. В конце концов, в выигрыше всегда будет «Хоффманн-Ла Рош», написал он.

Семья Захеров старалась не запачкать руки, грязную работу выполняли другие наркодельцы. У француза Анри де Монфрея (1879-1974) тоже была артистическая биография. Он был сыном американского торговца произведениями искусства, который дружил с Гогеном и был знаком с Верленом и Тулуз-Лотреком. В 1911 году Монфрей поселился в Джибути и стал клерком купца, у которого двадцатью пятью годами ранее работал Рембо, но скоро ему надоела мелкобуржуазная мораль его соотечественников. Он решил, что «большинство европейцев живут слишком искусственной жизнью, подчиняясь социальным шаблонам, как винтики в большом механизме. Как только человек сознает свою индивидуальность, как только начинает смотреть на жизнь, как свободная личность, когда использует силу воли для развития инстинкта бойца, он начинает расти подобно растению, высаженному в плодородную почву». Он сошелся с племенем данакилов, выучил их язык, бросил работу, стал мусульманином, нырял за жемчугом, провозил оружие в Абиссинию и романтизировал преступников. «Только в аду каторжной тюрьмы, когда человек теряет всякую надежду эксплуатировать, порабощать и угнетать других ради собственного обогащения, его мысли обращаются к настоящему братству». Примерно в 1920 году Монфрей занялся перевозками контрабандного гашиш. Он писал, что вначале даже не знал точно, что такое гашиша. Он знал только две вещи – что его выращивали в Греции, и что он очень дорого стоил в Египте. Он получил свой первый груз в греческом порту Пирей через посредника-монаха и провез наркотик через Джибути и Суэц. Он понимал, в какой мир он вошел: «Теперь мне придется бороться против трусости, жадности, обмана – это будет неравная битва». Риск был очень высок. «Если мне не повезет, это будет означать конец всему. Конец морю и свежему ветру, конец свободной жизни, которую я так люблю. Тогда мне придется смириться с рабством какой-нибудь дрянной работы и стать домашним животным».

В этот период египетские бедняки – рабочие и крестьяне – ежегодно выкуривали от 20 до 25 тонн гашиша. Один грек, член банды, которой Монфрей доставил свой первый груз, сказал ему, что молодые господа в фесках считали гашиш слишком плебейским наркотиком, они предпочитали кокаин, который в этой стране быстро становился популярным. Монфрей скоро понял, что может ввозить из Индии чистый сок каннабиса (чарас), и который не входил в список контрабандных товаров. Именно его десятитонный груз из Бомбея в Джибути в 1923 году насторожил министерство внутренних дел и стал предвестником международного нелегального оборота индийской конопли. По мере продвижения мировых держав к запрету наркотиков, Монфрей понял, что перед ним открывается возможность использовать Абиссинию в качестве транзитного перевалочного пункта наркотиков, направлявшихся в Аравию, Египет и Судан, а также для перевозки грузов из Европы.

Полицейский информатор так описывал его в 1927 году: «около 45 лет, худощавого телосложения, длинные темные волосы, имеет склонность к искусству – хорошо пишет акварелью и играет на фортепьяно, немного говорит по-английски. Его жена – высокая плотная немка с взлохмаченными волосами, отлично владеет английским». В 1920-х годах в Дире-Дава он был владельцем четырех мельниц, макаронной фабрики и электростанции. На местных землях он выращивал гашиш и экспортировал его через Джибути в коробках из-под муки и макарон. Монфрей, имея лицензию фирмы «Мерк», заказывал в Германии морфин и кокаин и продавал их наркоперевозчикам. В 1927 году под давлением британского правительства, вдохновителем которого был Делевинь, германское министерство внутренних дел распорядилось аннулировать все лицензии Монфрея. Его деятельность была широко известна, но, как пожаловался в Аддис-Абебе английский министр, Монфрея почти невозможно привлечь к ответственности благодаря его хитроумным комбинациям и влиятельным друзьям. Наконец, в 1933 году он был выслан из Абиссинии. Во время вынужденного отдыха от незаконных операций, Монфрей написал свое элегантную книгу «Круиз гашиша» (1935), которая была рассказом очевидца и участника о способах транспортировки наркотиков. В Англии книга была переведена под названием «Гашиш». Благодаря экспансионистской политике и активной поддержке Муссолини, в 1936 году Монфрей возвращается в Абиссинию после ее аннексии Италией. Его презрение к европейским властям было неистребимо. Описывая в 1938 году хаотичную церемонию открытия площади Рембо в Джибути, он спрашивал: «Кто может утверждать, что призрак Рембо не просвистел, как ветер неповиновения, среди этих чиновных марионеток, которые служат фиглярству международной политики?» После того, как британские войска в 1941 году вновь привели к власти императора Хайле Селласие I (1892-1975), де Монфрея вместе с итальянскими военнопленными депортировали в Кению и заточили в тюрьму. В 1947 году он вернулся во Францию и поселился в местечке Андр-ан-Берр, где его замечали за возделыванием опийного мака. Среди его литературных трудов выделяется цикл романов под общим названием «Другая сторона приключений» (1953-1964).

Компании, подобные «Хоффманн-Ла Рош», и такие поставщики, как Монфрей, были типичными представителями наркодельцов 1920-х годов. По мнению сторонников запрещения наркотиков, именно они несли ответственность за новый наркотический кризис в ХХ столетии. Делевинь в 1934 году заявил, что проблема наркомании, по сути, является проблемой поставщиков. Он считал, что эффективными средствами борьбы с нелегальным оборотом наркотиков является упорядочение оптовой торговли и пресечение нелегальных перевозок. Оптовиков контролировал закон об опасных наркотических средствах, поэтому, по его словам, самой значимой причиной наркомании становились перевозчики. Во имя идеала всемирного запрещения немедицинского использования наркотиков, власти начали проводить в жизнь репрессивную политику, которая повлекла за собой совершенно противоположные результаты. Делевинь знал, что незаконная торговля наркотиками приносит огромные прибыли, за счет которой процветали наркодельцы.

«Настоятельная природа влечения к наркотику заставляет свои жертвы платить какие угодно деньги для того, чтобы приобрести его, а следовательно, прибыли, извлекаемые из крупномасштабных поставок, очень велики. Как и в работорговле или незаконной торговле спиртным, перспектива таких прибылей является величайшим стимулом. За последние двенадцать лет были разоблачены и уничтожены бесчисленные организации, обладавшие крупными финансовыми ресурсами, нанимавшие многих агентов и работавшие через многие каналы».

Несмотря на понимание этого, Делевинь не мог и подумать о том, чтобы отобрать деньги у наркодельцов путем отказа от запретительной политики. Он хотел полностью искоренить «привычку, уничтожавшую душу и тело». Когда в качестве доказательства огромного вреда, он приводил пример положения в Китае, Египте и США, он имел в виду вред, наносимый наркоторговцами. Он отказывался признать тот факт, что их прибыли были прямым следствием политики запретов.

Во время Первой мировой война, как и во время Прусских войн 1866 и 1870 годов, уровень потребления наркотиков увеличился. В 1918 году, незадолго до того, как Мери Бошелл приняла смертельную дозу веронала, она объяснила причину своей зависимости от морфина: работа медсестры, которую она выполняла во Франции, была такой тяжелой, что врачи давали медсестрам наркотик, чтобы они держались на ногах. Иначе медсестры не смогли бы справиться со своими обязанностями. Наркозависимость усугубляли эмоциональное напряжение и физическая нагрузка на полях сражений и в госпиталях. Некий англичанин писал в 1924 году о своем двоюродном брате, который стал наркоманом после лечения ранений, полученных в окопной войне. «Мой друг – лишь один из многих тысяч, кто сегодня своим маниакальным влечением создает сеть поставок, последствия которых будут ужасны». Но на наркоманию влияли не только ранения. Как предполагала леди Дороти Миллс, война вызывает эмоциональное разделение людей. «Половина из них невероятно добры, они работают, как рабы, носят старую одежду и ездят на автобусе. Вторая же половина предается большему разгулу, чем когда-либо прежде».

Развитию наркоторговли способствовало нарушение привычного жизненного уклада во время и после войны. В 1923 году бельгийский медицинский журналист отмечал, что неожиданным результатом мировой войны явилось широкое злоупотребления наркотиками в Европе. «До войны проблема наркотиков была почти неизвестна в Бельгии, однако в настоящее время торговцев наркотиками гораздо больше, чем когда бы то ни было, а число наркоманов постоянно возрастает. Некоторые относят эту ситуацию на счет большого количества иностранцев в стране – дипломатов, журналистов, шпионов, офицеров». Герлуф Зале (1873-1941), возглавлявший датскую делегацию на анти-опиумной конференции 1924-1925 года, призывал делегатов защитить молодежь от опасности, которая имела непосредственное отношение к экономическим и общественным последствиям катастрофы 1914 года. Вспоминается Алексей Львович Лужин из рассказа (1924) русского писателя и лептодермиста Владимира Набокова (1899-1977), высланного из Санкт-Петербурга и жившего в то время в Берлине. (Когда Набоков в первый раз принес свой рассказ в журнал, ему ответили, что не печатают историй о кокаинистах). Его герой был разорившимся буржуа, не имевшим известий о своей жене на протяжении пяти лет – с тех пор, как бежал из Советской России в 1919 году. После того, как Лужин пробовал работать батраком в Турции, комиссионером в Вене и маляром, он устраивается официантом в вагон-ресторан международного поезда Берлин-Париж. Его печаль и тревога за жену невыносимы без кокаина, В боковом кармане он всегда носит флакон с наркотиком.

«[Он] то и дело облизывался и потягивал носом. В баночке – хрустальный порошок фирмы Мерк. Он раскладывал ножи и вилки, вставлял в кольца нераспечатанные бутылки – и вдруг не выдержал. Растерянной, белой улыбкой окинул рыжего Макса, спускавшего плотные занавеси, и бросился через шаткий железный мостик в соседний вагон. Заперся в уборной. Осторожно рассчитывая толчки, высыпал холмик белого порошка на ноготь большого пальца, быстро и жадно приложил его к одной ноздре, – к другой, втянул, ударом языка слизал с ногтя искристую пыль, пожмурился от ее упругой горечи, – и вышел из уборной пьяный, бодрый, голова наливалась блаженным ледяным воздухом».

Хотя начало войны 1914 года отложило ратификацию Гаагской конвенции, некоторые европейские державы в этот период, тем не менее, ужесточили контроль за оборотом наркотиков. В европейских странах появились законы, соответствующие британскому Закону о защите королевства и закону об опасных наркотических веществах. В Испании, например, в 1916 году продажа медицинских препаратов в аптеках была ограничена новыми постановлениями, были введены более строгие правила продажи эфира, кокаина и морфина. Ужесточились и наказания. Французские врачи Морис Куртуа-Сюффи (род. 1861) и Рене Жиру сообщили о пятидесяти трех осужденных за незаконное хранение кокаина в 1916 году и 212 – в 1921 году. По французским законам, принятым в 1922 году, всем лицам, виновным в пособничестве приему токсических веществ – путем предоставления помещений для приема наркотиков или их поставки – грозило тюремное заключение сроком от пяти до десяти лет.

Выражаясь словами одного французского обозревателя, «благодаря борющейся, великодушной и самонадеянной Америке додепрессионного периода, Америке, которая благородно подвергла себя испытанию «сухим законом», согласно Версальскому мирному договору, основные полномочия по гаагским соглашениям были переданы Лиге Наций. В 1919 году была учреждена Секция по социальным вопросам и поставкам опиума. Ее возглавила леди Рэчел Крауди (1884-1964) – грозная молодая чиновница, которая во время войны командовала службой добровольных медицинских сестер во Франции и Бельгии. В 1920 году Лига Наций образовала Консультативный комитет по опиуму и другим опасным наркотикам. В этом комитете Голландия, Великобритания, Франция, Индия, Япония, Китай, Сиам и Португалия имели постоянных представителей. Официальные лица и советники Лиги Наций стремились к тому, чтобы Гаагскую конвенцию ратифицировали другие государства. Первоначально, в 1912 году она была подписана двенадцатью державами, к 1921 году ее участницами стали тридцать восемь государств, а к 1934 – пятьдесят шесть. Лига Наций всячески уговаривала своих членов принять систему сертификатов, при которой правительство разрешает экспорт опасного наркотика со своей территории только при предъявлении экспортером лицензии торгового партнера. Такая лицензия должна была удостоверять, что страна-импортер действительно нуждается в данном наркотике. Попытки искоренить наркоманию в некоторых странах, входящих в Лигу Наций, выглядели неискренне. Британский дипломат в 1926 году записал: «Японское правительство в действительности не слишком заботят перевозки и поставки наркотиков – во всяком случае, его деятельность не соответствует стандартам министерства внутренних дел. Однако очень немногие правительства занимаются этим серьезно, кроме Соединенных Штатов, чье рвение иногда приводит в смущение. Вероятно, Япония считает свое участие в Консультативном комитете не высоким моральным долгом, а доказательством того, что она «повзрослела».

Вследствие своей изоляционистской политики Соединенные Штаты отказались присоединиться к Лиге Наций, но начиная с 1923 года, их наблюдатели присутствовали на заседаниях и участвовали в работе анти-наркотического Консультативного комитета. Такая ненормальная ситуация рассматривалась как признак доминирующего положения США в мире. Затрагивая тему декаданса, французский поэт Поль Валери (1871-1945) предсказывал, что Европа будет наказана за свою политику. Валери писал, что у нее отнимут вино, пиво и спиртные напитки. «Европа стремится к тому, чтобы ею управлял американский комитет. Впервые рассказ был опубликован в газете "Сегодня" (Рига) 22 июня 1924 г.

На это нацелена вся ее политика. Мы не знаем, как освободиться от нашей истории, но нас лишат ее счастливые люди, не имеющие никакого или почти никакого исторического прошлого. Именно счастливые люди навяжут нам свою удачу», говорил он. Хотя на заседаниях Лиги Наций США представлял епископ Брент, самым влиятельным американским делегатом по вопросам международной анти-наркотической политики в 1920-х годах был Стивен Портер (1869-1930). Он был адвокатом и с 1910 года представлял в Конгрессе Республиканскую партию от штата Пенсильвания. С 1919 года и до самой смерти Портер являлся председателем Комитета по внешней политике и весьма симпатизировал Китаю. В остальном он проповедовал изоляционизм и не доверял Лиге Наций, считая ее сверхдержавой. Британское посольство в Вашингтоне докладывало, что Портер питал крайне анти-британские настроения, особенно в отношении ограничений выращивания опиума, к которому он проявлял глубокий, почти фанатический интерес. Как и многие сторонники запретов, он сравнивал свои стремления с делом Линкольна и борцов за отмену рабства. В 1925 году он заявил в Женеве, что на протяжении полутора столетий над Соединенными Штатами нависало проклятие рабства. Чтобы избавиться от него, понадобилась великая война, которая чуть было не уничтожила республику. Опиум, по его словам, являлся всего лишь другой формой рабства. Виконт Сесиль Челвуд (1864-1958), который вел переговоры с Портером на Женевской анти-опиумной конференции 1924-1925 годов, назвал его типичным американским конгрессменом, вечно опасавшимся хитростей европейской дипломатии. Даже к Делевиню Портер относился с явной прохладой. Голландской делегации тоже не понравился этот представитель США. «Мистер Портер ни разу не соизволил объяснить свою точку зрения или даже ответить на возражения оппонентов».

На первом этапе конференции по проблемам опиума, которая открылась в Женеве 17 ноября 1924 года, рассматривалась только проблема курения опия. На первом этапе принимали участие только страны Дальнего Востока, а также государства, имеющие колонии на Дальнем Востоке, в которых было разрешено курение опиума. На втором этапе, начавшемся 19 января 1925 года, обсуждались проблемы производных опия и коки – в основном, героин и кокаин. Многие из тридцати шести делегатов стремились лишь к тому, чтобы произвести впечатление на читателей газет у себя на родине. И все же большинство участников согласились, что невозможно достигнуть полного запрещения наркотиков, пока отсутствует контроль за нелегальными поставками. Они пришли к выводу, что практика аукционов по продаже опиума частным (обычно китайским) подрядчикам должна быть прекращена. Вместо этого необходимо было ввести правительственные монополии и регистрацию курильщиков. Таким образом страны-участницы надеялись жестко регулировать потребление опиума. Лорд Сесиль Челвуд официально объявил, что на британских дальневосточных территориях курение опиума будет отменено. Однако он обусловил этот шаг действиями Китая против выращивания опийного мака, чтобы не было опасности ввоза наркотика из китайских провинций. Как только такие действия окажутся эффективными, курение опиума в британских колониях на Дальнем Востоке будет постепенно сокращаться в течение пятнадцати лет.

В январе 1925 года на втором этапе конференции, посвященной синтетическим наркотикам, курение опиума не входило в повестку дня. Однако Портер предложил, чтобы государства, в которых еще существовала эта традиция, снизили импорт наркотика для немедицинского употребления. Такое снижение должно было вводиться ежегодно, чтобы по истечении десяти лет курение опиума было ликвидировано. Предложение Портера встретило резкое возражение европейских держав. Журнал «Нью Стейтсмен» писал: «Американские власти заняли такую позицию отчасти вследствие незнания ситуации, отчасти благодаря своему пуританизму, который оправдывает и даже облагораживает такое незнание. Отчасти это происходит также потому, что США хотят найти «козла отпущения» за свою неспособность бороться с быстро растущим потреблением производных китайского опиума». Вызывающая поза американцев приводила в смущение. Возможно, они играли, чтобы угодить пуританским настроениям в Америке – продолжал журнал – но вероятнее всего, они действительно не знали, что существует разница между китайским и индийским опиумом и между жеванием опия и инъекциями героина. Эту точку зрения поддерживали все европейские делегации. В 1925 году старший представитель Голландии в Женеве охарактеризовал позицию США как «деструктивный идеализм». Голландское правительство считало американскую позицию неуместной, учитывая распространение наркомании среди собственных граждан. В 1926 году министр труда Нидерландов сказал по этому поводу, что американский народ может избавиться от этого глубоко укоренившегося порока, только подняв моральный уровень населения. Предложение США о всемирном запрещении героина и строгом контроле над выращиванием коки также было отвергнуто. (Боливийский делегат успешно возразил, что традиция жевать листья коки не вызывает ни зависимости, ни влечения, что характеризует все остальные виды наркомании). Когда Портеру не удалось преодолеть скептического прагматизма европейцев, американская делегация 6 февраля покинула конференцию. На следующий день уехали представители Китая. После демарша делегации США в американской прессе развернулась ожесточенная анти-британская кампания, журналисты приписывали поражение Портера имперской жадности Англии и ее желанию получать высокие прибыли от наркотиков. В действительности, индийский опиум был недостаточно чистым, чтобы из него можно было изготавливать героин. В Соединенных Штатах героин производили из контрабандного персидского, турецкого и китайского опиума или ввозили в готовом виде из Японии, Швейцарии и Германии. Как заметил в 1925 году лорд Оливер (1859-1943), недавний государственный секретарь по делам Индии, индийский опиум был пугалом «политиков, враждебно относившихся к Лиге Наций и Великобритании и желавших продемонстрировать тщетность стараний Лиги и неискренность нашей страны». Один британский дипломат сказал, что американские газеты печатают порочащие факты о малых странах – например, о выращивании коки в Боливии или опийного мака в Сербии – чтобы сосредоточить усилия на борьбе против Британии.

Несмотря на разногласия, на конференции была принята конвенция о том, что все договаривающиеся стороны берут на себя обязанность контролировать производство, продажу и транспортировку опасных наркотиков. Все подписавшие ее страны должны были ежегодно сообщать о количестве произведенных, потребленных и хранящихся наркотиков, а также ежеквартально подавать импортно-экспортные отчеты. Страны-участницы конвенции, таким образом, принимали на себя гарантии законности своей международной торговли наркотиками и обеспечивали намеченный маршрут грузов путем выдачи обязательных импортных сертификатов и экспортных лицензий. В Лиге Наций для проверки необходимых статистических данных был учрежден постоянный Центральный совет. Председательствовавший на Женевской конференции представитель Дании назвал ее самой трудной в истории Лиги Наций. Во всяком случае, это была самая длительная и сложная конференция. За семьдесят дней заседаний было размножено и передано делегациям более двух миллионов листов различных документов. Тот же датский представитель заявил, что проблема наркотиков теперь стала теперь рутинной работой Лиги Наций и не может быть скрыта от общественности. Принятая конвенция стала действовать с 1928 года, а к 1932 году, согласно статистике, количество наркотиков, легально произведенных фармацевтическими фабриками, впервые приблизилось к официально потребляемому количеству. Западноевропейские фармацевтические фабрики перестали быть основными производителями для незаконного оборота наркотиков. Мировой объем официально производимого морфина упал с 46 106 кг в 1928 году до 25 656 кг в 1923 году, а кокаина – с 7 810 кг в 1928 году до 3 973 кг в 1932.

Уход делегации США с Женевской конференции и последующий отказ Портера от участия Америки в выработке анти-наркотической политики лишили Соединенные Штаты господствующего положения, которые предшественники Портера добились, начиная с 1909 года. Это беспокоило его соотечественников, таких как полковник Артур Вудс (1870-1942), бывшего комиссара полиции Нью-Йорка, сменившего Элизабет Райт на посту Консультативного анти-опийного комитета. Вудс считал, что потреблению опиума и листьев коки придавалось слишком большое значение. Он говорил, что эта практика – будь она вредной или нет – была внутренним делом и традицией индийцев, китайцев и боливийцев, а следовательно не являлась международной проблемой. Американский журналист и социальный работник Джон Пальмер Грэвит (1868-1954), который также сожалел о демарше делегации США, призывал в 1927 году восстановить позиции «дяди Сэма», которые принадлежало ему по праву – во главе войны против наркотиков. Как и Вудс, он полагал, что возможность для этого лежала в понимании того, что курение опиума было относительно мелкой и незначительной проблемой по сравнению с колоссальным наплывом синтетических наркотиков, который захлестывал весь мир, в том числе Индию и Китай. Он считал, что основной поток наркосодержащих веществ идет из фармакологических лабораторий западных стран, преимущественно из Германии и Швейцарии. Однако официальное мнение Британии выражалось в том, что изменения к лучшему вряд ли возможны, пока Портер диктует правительству США анти-опийную политику. Соединенные Штаты не участвовали в Женевской конвенции до самой кончины Портера в 1930 году.

Некоторые европейские державы не желали налагать экспортно-импортные ограничения, которые они были обязаны ввести. Французы игнорировали их, пока не вмешался Аристид Бриан (1862-1932), лауреат Нобелевской премии мира 1926 года. Во время критического периода 1925 года Бриан был министром иностранных дел. Он снова занимал этот пост с 1926 по 1932 год. Согласно истории, которую Делевинь услышал в Женеве, Бриан, будучи представителем Франции в Лиге Наций и узнав о положении дел у себя на родине, решительно заявил, что этому необходимо положить конец. Франция, которая очень нерешительно вводила контроль за оборотом наркотиков, в конце 20-х годов стала энергично претворять его в жизнь. Швейцария также запоздала с выполнением своих международных обязательств. Вину за задержку ратификации Гаагской конвенции швейцарцы возложили на круги, лоббирующие интересы фармацевтических компаний. Британский дипломат в 1925 году писал:

«Я когда-то жил в Швейцарии, как свой среди своих (если это вообще в человеческих силах – жить как швейцарец) и… у меня сложилось впечатление, что самым большим недостатком этой страны является экономико-политическая коррупция американского толка. Этот недостаток, насколько мне известно, перевешивают многие достоинства, но он пронизывает всю общественную жизнь страны. Интересы крупного капитала (в американском смысле этого слова) настолько сильно влияют на правительство – и это хорошо известно, – что не удивительны подозрения иных государств в отношении тех намерений этой страны, которые могут облегчить кошельки подобных «интересов».

Европейским государством, которое тверж